20 писем к другу. Последнее интервью дочери Сталина - Светлана Иосифовна Аллилуева

Из интервью с академиком Сергеем Сергеевичем Дебовым, которому было поручено вскрытие и бальзамирование тела Сталина:

«Когда я приехал по срочному вызову, тело Сталина уже было доставлено в лабораторию. По иронии судьбы наш институт, который занимался проблемами сохранения тела Ленина в Мавзолее, находился прямо напротив особняка Берии, на противоположной стороне Садового кольца, рядом с Планетарием. Я впервые увидел Сталина. Впечатление было тяжелое. Он лежал обнаженный на операционном столе. Олицетворял бога, а тут мертвый.

Работу начали около часа ночи шестого марта, а закончили к утру. Был приглашен скульптор Манизер. Он сделал посмертную маску и слепки рук. Не знаю, где это теперь. Нервировала обстановка: хоть мертвый, а вождь. И охраны было видимо-невидимо. Взять скальпель и сделать первый надрез было страшно. Собрались светила медицины. Первый разрез не решался сделать никто. Наконец, директор лаборатории академик Мордашов скомандовал: «Начинайте!» Старший научный сотрудник Кузнецов сделал первый разрез: вскрыл грудь. Ну а дальше пошла работа.

Никаких следов отравления, яда не было обнаружено. Обширнейшее кровоизлияние в мозг. Помощь ему действительно оказали слишком поздно. Единственное, чему подивились, — это сросшиеся третий и четвертый пальцы на левой ноге и совершенно стертые ступни ног, оттого что большую часть жизни проходил в сапогах.

Перед тем, как положить забальзамированное тело в гроб, нужно было его одеть.

Какой-то генерал поехал на Кунцевскую дачу за вещами. Привез китель, который он носил, не новый, привез ботинки. Когда я их увидел, то спросил у военного, адъютанта видимо, почему у Сталина старые стоптанные ботинки. «У него других не было. Он в этих всегда ходил», — был ответ. Ну а дальше положили в гроб и увезли в Колонный зал».

Из интервью Светланы Аллилуевой:

«В дни перед похоронами я долгие часы стояла у гроба и смотрела на людей, проходивших через Колонный зал. Они вели себя по-разному. Кто нес цветы, кто смотрел с любопытством, очень многие плакали. Мне было страшно оттого, что мои собственные чувства были противоречивы: я одновременно испытывала боль и облегчение, ругала себя, что я плохая дочь. Почему-то подумала, что, если бы я родилась в лачуге безвестного грузинского сапожника, как легко и естественно было мне, вместе с другими, ненавидеть того далекого тирана, его партию, его дела и слова. Разве не ясно, где черное, а где белое? Но я родилась его дочерью. В детстве любимой… Странная мысль… В момент последнего прощания, когда следовало поцеловать лоб покойного и все вокруг смотрели на меня и ждали этого, я так и не смогла сделать это. Опять пришел тот детский ужас, испытанный мной на похоронах мамы…

Я ни разу не была в Мавзолее, когда отец там лежал, ни разу не была и потом на его могиле у Кремлевской стены. Мне кажется, что его там нет. Я не чувствую его присутствия. Мечтаю, пока я жива, перенести его прах в Гори и матушки его, Екатерины Георгиевны. Все-таки это его родина, родной город. Это был бы лучший вариант. В Гори чудное кладбище, дивное, на холме. Земля такая сухая, горы кругом, изумительная река. Вид совершенно потрясающий.

Я верю в загробную жизнь. Я верю, что все, кто от нас ушел, кто нас любил, следят за нами, знают, как мы живем, что делаем. Я не чувствую его недовольства мной из-за того, что я уехала. Я как-то ощущаю его любовь, мамину любовь, всех моих дорогих тетушек и дядюшек, дедушки, бабушек. Кажется, все они меня поняли и простили. Вот если бы я это сделала еще при жизни отца, тогда другое дело…»

Расставаясь с нами в тот день, Светлана Иосифовна просила передать ее письмо тогдашнему руководителю Грузии Э.А. Шеварднадзе с просьбой о перезахоронении отца из Москвы в Гори. Она просила с письмом не тянуть. «Боюсь, что они сами могут это сделать втихаря, как воры. Шеварднадзе может все устроить по-другому, если захочет».

Это послание мы передали, что называется, «в белы руки». Он ответил, что готов всячески содействовать и помочь. Однако без решения российского правительства это невозможно. Мы говорили с В.С. Черномырдиным, в то время российским премьером, он — с Ельциным. Ответ был следующий: «Нам сначала с Лениным надо разобраться, а уж потом будем решать проблему перезахоронения Сталина». Как видим, не разобрались до сих пор…

Глава вторая. «На свете счастья нет, но есть покой и воля…»

В поисках себя

На следующий день мы вновь встретились в отеле. Начался разговор с благодарности Светланы за традиционные русские «гостинцы», бутылку водки и баночку черной икры, которые мы привезли ей из Москвы. «Сберегу все это до встречи с моей «американской» дочкой Олей. Сложилось так, что она в Штатах, а я здесь. Пока денег на дорогу нет ни у нее, ни у меня. Поднакопим, может быть».

С таких вот бытовых деталей и начался наш разговор, а вернее, уже не обращая внимания на камеру, Светлана Иосифовна продолжила свою «исповедь».

Из интервью Светланы Аллилуевой:

«Нас с детства учили, что мы хозяева своей судьбы. Живем, как хотим, как думаем. Да, ничего так не идет, как планируешь. Ни для кого: ни для простых людей, ни для крупных политиков. А уж у членов их семей судьбы, вообще, ужасные. Ты себе не принадлежишь и ничего не можешь с этим поделать. Это надо принять, как крест какой-то. Не рыпаться особенно. А вот мировоззрение мое менялось — с детства и по сей день. Мы были пионерами, мы были комсомольцами. Когда я училась в университете, меня все время тащили в партию. Я упиралась. К этому времени мы уже прошли все курсы марксизма-ленинизма и понимали что почем. Очень скептически ко всему относились. Вам это может показаться странным, но так было. Я долго отговаривалась. Мол, я еще не готова, еще не могу, это очень ответственный шаг и т. п. Но, видимо, райком очень нажимал, и меня буквально втолкнули в 49-м в кандидаты, а через год и в члены партии. Ну и сидела я на этих партсобраниях, как все.

Я занималась новой историей. Так настоял отец, а я не смела перечить. Пошла на исторический факультет, а сама мечтала о филфаке. Мое собственное желание — западная филология. Языки — английский, французский, испанский. Очень любила Испанию. После окончания университета в школе преподавать я не хотела и быстро переключилась на литературу. Это уже в Академии общественных наук.