Моряки идут на лыжах - Еремей Лаганский

* * *

На залегшего Доброскокова накатывалась одна атакующая волна за другой. Пуля «Суоми» легко ранила его в левую руку, но он даже не обратил внимания. Упорство и меткая стрельба Доброскокова привели в ярость какого-то белофинского солдата. Обезумев от злобы, солдат бросился на спокойно выжидающего политрука, но в нескольких шагах, бестолково взмахнув руками, рухнул, сраженный его пулей.　

Белофинны откатились, спрятались за недалеким торосом и время от времени постреливали из-за ледяного прикрытия.　

Но вот все смолкло. Доброскоков выглянул из своего убежища. И тут же пуля, взвизгнув, обожгла ухо политрука. Доброскоков выругался и подался назад. Невидимый стрелок, хорошо пристрелявшись, методически поливал короткими очередями гребень ледяной норы, в которой отсиживался Доброскоков.　

Он почувствовал себя узником. Его убежище превратилось в снежную темницу, выход из которой сторожил вооруженный автоматом тюремщик.　

А совсем рядом шла жестокая борьба. Его товарищи вели смертельный бой с превосходящим численностью врагом. Он был нужен там. Он не мог сидеть в этой чортовой дыре, когда надо было спешить на помощь к товарищам.　

«Суоми» смолк. Мелькнула надежда: не ушел ли «тюремщик»? Соблюдая предельную осторожность, Доброскоков стал подниматься. «Тюремщик» попрежнему не подавал признаков жизни.　

— Еще шаг и все будет ясно. Смелее! — подбадривал себя политрук.　

Но, на счастье, ясность пришла раньше, чем Доброскоков успел сделать свой роковой шаг. «Суоми» заговорил с еще большей настойчивостью.

Доброскоков от ярости заскрипел зубами. Но вдруг усмехнулся. Неожиданно озарила счастливая мысль:　

— Погоди же, я с тобой сыграю штуку!　

Он нацепил на край ствола винтовки ушанку и медленно приподнял над краем тороса. Раскатисто прогремел «Суоми», и тяжелая шапка, сорвавшись со ствола, шлепнулась наземь.　

Укрывшись за снежным валом, сквозь проделанный в снегу глазок следил Доброскоков, почти уверенный в том, что все произойдет по плану.　

И, действительно, оттуда, где гремел проклятый «Суоми», выглянул офицер. Скрылся. Опять выглянул. На этот раз он заметил шапку на снегу и осторожно направился к ней. Шагах в двадцати, успокоенный тишиной, осмелел, выпрямился и размашисто шагнул… Это был последний шаг в его жизни. Выстрел Доброскокова свалил его сразу.　

Не торопясь, вышел Доброскоков из своей снежной тюрьмы, с наслаждением потянулся, потом поднял ушанку, осмотрел ее:　

— Н-да, моя голова столько пуль не выдержала бы! — сказал он, насчитав на ушанке с десяток дыр, и философически заключил: — и шапка может сослужить службу, но для этого все-таки голова нужна!　

Он подошел к убитому финскому стрелку. Рослый молодой парень в синем теплом офицерском комбинезоне лежал на боку. По обеим сторонам валялись «Суоми» и финские лыжи.　

Политрук вынул из офицерской кобуры револьвер, поднял «Суоми». Прикоснувшись к горячему еще пулемету, он был изумлен, что пальцы его не ощутили тепла.　

— Неужто обморозил? Еще этого нехватало!　

Пошарил в карманах, за пазухой — рукавиц нет!　

Видно, в бою посеял!　

Раненая левая рука мучительно заныла.　

Мертвая тишина вокруг.　

Забыв боль, Доброскоков спешил использовать минутную передышку и пополз в сторону, где, как он помнил, замертво свалился Луканин. Нашел, бережно, словно боясь причинить боль, осмотрел товарища. Убедившись, что помощь человеческая здесь уже бесполезна, поцеловал любимого друга в губы.　

Мороз перевалил за тридцать градусов. Доброскоков не чувствовал рук.　

Огляделся. Вокруг — мрак и внезапно наступившее после боя безмолвие. Вероятно, отбив атаку врага товарищи успели отойти в глубину залива. Забыв о своей беде, политрук обрадовался за друзей. Встал на лыжи и, опираясь здоровой, рукой на палку, пошел — одинокий на темной безлюдной равнине.　

Через некоторое время понял, что сбился и потерял направление. Долго искал его, проделав много лишнего пути. Остро болела рука. Кровь из раны пробилась наружу ватного рукава. К тому же еще обе руки — больная и здоровая — начали обмораживаться. Но Доброскоков упорно шел к своей части, к своим боевым друзьям, к своим комсомольцам.　

Инстинкт, смекалка, неугасимая бодрость в результате долгих скитаний и нечеловеческих страданий привели его на заставу подле форта Ино. Около семидесяти километров исколесил политрук Доброскоков по снегам и торосам залива!　

Но вот он, наконец, на базе.　

Его встретили радостными приветствиями. Почти силой тащили к врачу.　

— Нет, нет! К командиру!　

Напрягая последние силы, Доброскоков сделал подробный доклад командиру и только после этого дал отвести себя на лечебный пункт.　

* * *

Пока отходила группа Доброскокова, отрезанное от отряда Армизонова отделение младшего командира Морозова вело неравный бой.　

Обнаружив горсточку из восьми человек, ободренные ее малочисленностью, около двадцати белофиннов поднялись, вышли из-за тороса и пошли в открытую атаку,　

Попавший под луч прожектора Морозов хотел проскочить на теневую сторону, но прикрепленные к ногам лыжи помешали ему это сделать ползком. Пришлось подниматься. Вставая на лыжи, замешкался. Подбежавший белофинн бросил гранату. Упал Морозов, раненный в обе ноги. Падая, он все же успел ответить не менее точным броском. Враг подпрыгнул, дико завопил и кинулся на упавшего Морозова. Следом за первым спешил на помощь второй белофинн. На мягком снегу завязалась бурная схватка.　

Выстрел из пистолета почти в упор! Но белофинн промахнулся. В следующее мгновение крепыш Морозов словно клещами сжал вооруженную руку врага и, лежа на спине, старался сбросить цепко насевшего белофинна. Тот не давал Морозову вытащить из-за пазухи ватника наган. Достать нож или штык было еще труднее, и безоружный Морозов оборонялся только прославленными в отряде руками отменной мощности. Изловчившись, напрягая могучие мускулы, Морозов отвел вооруженную руку врага. Дуло пистолета воткнулось в снег. Выстрел в снегу разорвал ствол. Шансы уравнялись, и борьба продолжалась с еще большей яростью.　

В нескольких шагах двадцатилетний первогодок, недавний тамбовский колхозник Посконкин, только что уложил налетевшего белофинна. Распластанный, в белом маскировочном халате, лежал он у ног победителя.

Заметив опасное положение своего командира, Посконкин хотел броситься на помощь, но в эту минуту в луче прожектора мелькнул в белом саване очередной белофинский солдат. Он бежал с винтовкой наперевес и не видел Посконкина, торопясь на помощь тому, кто боролся с Морозовым. Пропустив солдата мимо, Посконкин быстрым выпадом вонзил штык в врага. Хриплый крик пронесся в ночи. Посконкин еще раз ударил белофинна и поспешил к своему командиру.　

Враги, сцепившись в рукопашной, катались по снегу. Не сразу можно было отличить, где враг и где друг — оба были в белом. Схватив одного за воротник халата, Посконкин ощутил под ним мягкий барашковый мех.　

«Э… — догадался Посконкин, — еще и офицер…»　

Не сомневаясь больше, оттащил он его за волосы, стиснул горло. Спросил командира:　

— Поведем?.. Или как?..　

— Поведем, — слабея от ран, отозвался Морозов: