Мальчик и его маг - Елена Владимировна Ядренцева

следам. Твои враги видели меня только заодно с тобой. Твои друзья меня усыновляли просто за компанию — ты был первым, кто обзавёлся ребёнком, пусть и чужим, пусть и сразу шестилеткой, который успел побывать подростком и вернулся в детство. Это ты в том пути встречал старых знакомых, разрешал нерешённые вопросы и отмечал, как изменился мир, — я волочился за тобой, не имея понятия, куда иду. Если тебя в своё время втащили в историю чуть ли не за волосы, то ты меня ввёл за руку — и сделал вид, что я сам выбрал за тобой пойти.

Иногда по ночам я себя спрашиваю — что, если б на моём месте был другой? Какой-нибудь Роберто, Джонни, Анна? Был бы ты с ними ласковее, строже? Изменилось бы что-нибудь или ты так и ставил галочки в своём воображаемом списке самого лучшего опекуна, и всё равно, кого ты тащишь на буксире? Видел ли ты меня — а не кого-то, кого надо баюкать, успокаивать, перед кем мысленно всё время нужно приседать на корточки, и кого-то, чья мать свела себя с ума? Зависело ли что-то лично от меня хоть когда-то в воплощённой тобой истории?

Я пытаюсь изобрести прыжок в сторону с тропы — быть благодарным тебе, быть хорошим королём; но все эти славные инверсии такие глупые, что мой натренированный тобой же мозг отсекает их на подлёте. Я могу тебя игнорировать — и ты порадуешься, что я наконец стал самостоятельнее. Я могу задушить тебя в объятиях, велеть не отлучаться ни на шаг и этим подать тысячный повод для слухов, но тогда ты подумаешь — ну что ж, видно, моё служение ещё не окончено. Я не могу придумать, как тебя задеть, и не могу понять, зачем мне это нужно. Я так хочу оказаться хоть немного не тем, кого ты растил, что забываю, каков я на самом деле.

А ты вдруг улыбаешься и говоришь, как будто ничего не происходит:

— А давайте сбежим через восточный ход и пожарим в золе перепелиные яйца.

И я говорю:

— Давай.

Обычно Шандор всегда знал, где Ирвин, — держал за руку, или наблюдал, или подбадривал, или говорил: «Эй, нет, сюда мы точно не идём. Слёзы полезны. Да, очень грустно, понимаю, что же делать». Но сейчас они снова поравнялись с Марикой, а это значило, что они будут разговаривать, а это значило — сколько-то минут Ирвин может делать всё что угодно. Он мог сорваться в бег по лугу, или нарвать клевера и пастушьей сумки, чтоб потом сразу выбросить, чего Шандор не одобрял, или свалиться в реку. Это было весело — в прошлый раз Шандор сам его спихнул, потому что Ирвин полчаса хотел зайти, но боялся. И сам запрыгнул следом, тоже в одежде, только ноги босые, и они вместе шли по дну и искали речные камешки, и Марика кричала:

— Дураки вы оба! — и не понять, сердилась или нет.

Они и сейчас шли вдоль этой реки. Шандор огибал людные места, и из-за этого, насколько понял Ирвин, их путь всё длился и никак не мог закончиться. Поэтому Марика с Шандором и спорили. Светило солнце, и Ирвин опять шёл босиком, подвернув штаны, и думал — вот бы поймать на руку кузнечика. Он уже выучил: кузнечика, капустницу, коршуна, махаона, трясогузку, белку, полёвку, как кидать речной камень, чтобы он подпрыгивал, как дышать, чтоб уставать медленнее; дуб, клён, осину, берёзу, ромашки — и даже лотосы однажды в озере застал («Посмотри, они на ночь закрываются»). А январь, февраль, март, апрель и прочие он и так знал. И понедельник, вторник, среду. Солнце было ласковое, мягкое, не как в обители, — не выжигало белизной всё, что ты видел, а будто подтыкало одеяло, и дни тянулись один за одним, похожие, непривычные и прекрасные. Ирвин учился лазить по деревьям, и плести венки, и сидеть неподвижно, чтоб не спугнуть рыбу. А если Марика считает, что он боится ящериц, то он давно нет, он пустил одну себе на запястье, и она грелась там целых десять минут!

А облака бывают: кучевые, перистые, слоистые, слоисто-дождевые. А к диким пчёлам лучше не соваться. Ирвин теперь любил смотреть вокруг и ещё больше любил, когда Шандор объяснял, а не любил — когда они с Марикой ссорились. Вот как сейчас. Ирвин хотел сбежать, не слушать — и не мог не слушать.

— Сколько ему на самом деле?

— Лет тринадцать? Я не знаю, как именно в обители идёт время.

— И вечно ты уходишь от ответа. Ты собираешься все семь лет вот так бродить?

— Дай человеку хоть слегка прийти в себя.

— Человек — это ты или ребёнок? Потому что в мои тринадцать меня никто не водил за руку по мягкой сказочной лужайке. Мы кругами ходим!

— С твоего позволения я не буду уточнять, кто меня и куда водил в мои тринадцать.

— Ты обиделся?

Шандор молчал, и Ирвин только хотел дёрнуть его за рукав, как Марика сказала:

— А там, вообще-то, Яна ждёт.

— Она меня ненавидит.

Марика покачала головой, а Шандор сказал, как всегда, не оборачиваясь:

— Да, Ирвин, извини. Ты что-то хотел?

Ирвин хотел спросить, когда привал и будет ли Шандор разжигать костёр, но спросил вдруг другое:

— Кто такая Яна?

— О, — ответила Марика и посмотрела на Шандора с таким внезапным торжеством, будто обыграла, — о, Яна, Ирвин, это старшая твоя сестра, которая осталась с нами, когда Шандор…

— Марика.

— Что? Прикажешь замолчать?

Шандор вздохнул.

— Я расскажу тебе про Яну, — сказал, медленно превращаясь в себя прежнего, — но попозже. А пока видишь вон те ягоды?

— Ты беспощадна к людям, — говорила мама, и я не знала, что ей отвечать. Мы сидели в малой гостиной — после переезда только она нам и осталась, чтобы видеться и не вторгаться в комнаты друг друга. Я не любила в ней бывать, и мама это знала. Мне было пятнадцать, меня бесили собственные волосы, густые, пышные, отец смеялся, говорил «русалочьи», но ведь не он расчёсывал их каждый день и не он тратил воду. Мёрзли руки, потому что подогревать мне было лень, а служанки от нас сбежали. Все сбежали, кроме питомцев Арчибальда — Марики, других и новой маминой собачки по имени Шандор.

Мать вышивала. Она это не любила и именно поэтому делала лучше всех — легко, небрежно, какими-то даже успокаивающими движениями она за эти вечера вышила целое поле васильков, пока я думала, кого сильнее ненавижу. И что надо отрезать волосы. И что Шандор — дурак и нельзя ставить на него.

Я говорила:

— Он слишком тебя любит, чтобы быть полезным.

Я говорила:

— Ты его уже сломала.

Я говорила:

— Он слюнтяй, мама, это не имеет смысла.

И вот тогда моя мать, которая недрогнувшей рукой сворачивала шею курицам на кухне, которая позволяла отцу целовать себя только по воскресеньям якобы в честь праздника и которая свою историю расценивала как шанс повыгодней себя продать, вдруг сказала с тревогой:

— Ты беспощадна к людям, меня это беспокоит.

Обычно мы друг на друга не смотрели: мама совершенствовала вышивку, я дёргала за кончик косу и смотрела в окно. Я думала: придёт сегодня Шандор к матери или нет и что они уже успели сделать. Я думала: он ненамного меня старше и почему его не устраиваю я, раз непременно нужно разрушать чужие семьи. Я думала: моя мать не виновата. И ещё: я тоже хочу с кем-нибудь встречаться.

Но тут я на неё даже оглянулась.

— Что? — спросила мама, будто не в первый раз при мне кого-то пожалела. — Ты вспомни, где он провёл жизнь и почему. Я бы тоже в себя влюбилась на его месте.

В ту осень я всё время мёрзла: руки, ноги, волоски на запястьях всегда дыбом. И вечное жгучее желание залезть в ванну. Потом Марика показала мне дорогу в погреб, который почти обрушился, и мы набрали наливок, в том числе вишнёвую, и распили её прямо в тоннеле, и Марика грязным рукавом размазывала по щекам цементную пыль.

— Ой, фу, Шандор расстроится, — сказала она, смеясь, и мне перехотелось пить наливку, — скажет: не бережёшь себя или ещё что.

В ту осень Шандор