Пасечник - Дмитрий Николаевич Матвеев

К десяти утра Терентьев стоял на дороге. В карманах — найденные в доме монеты, да на всякий случай пара золотых. Поглядел направо, поглядел налево. Пеших не было вовсе, зато хватало разномастных автомобилей. Народ активно ехал именно направо. Иван подумал-подумал, и споро зашагал туда, куда двигался основной поток.

Минут через десять рядом скрипнули тормоза, и на обочине остановился полуржавый пикапчик, некогда крашенный в оранжевый цвет. Сидевший за рулём дедок лет шестидесяти с виду, потянулся через сиденье и распахнул правую дверь.

— Садись, паря! — без лишних церемоний пригласил он. — Чего зря ноги бить? А моему Рыжику без разницы, что одного везти, что двоих. Он бы и троих выдержал, да нынче мало кто пёхом передвигается. Все на колёсах катить норовят. Оно, конечно, понятно: вместо двух часов минут за двадцать до Селезнёво доскочить можно. Ну и ботинки целее будут, конечно.

Иван про себя усмехнулся: похоже, деду нужны были свободные уши, чтобы было кому слушать его трёп. Ну да и ладно, лишь бы вёз. А с него не убудет: слова ведь можно и мимо пускать. Он привалился к правой дверце и глядел то на дорогу, то на обочину, то на деда, который, заполучив слушателя, балаболил без умолку. Рассказывал про каких-то своих знакомых, про жадных соседей, про вредную бабку, про непочтительную молодёжь, которая без телесных наказаний совсем отбилась от рук. Но болтать-то он болтал, а ничего дельного не выболтал.

С виду хозяин Рыжика был обычным деревенским жителем. Непритязательные штаны, которые можно было бы назвать джинсами; под новенькой и чистенькой рабочей курткой с непонятной аббревиатурой на груди красовалась фланелевая клетчатая рубаха навыпуск. На ногах рабочие ботинки, явно добытые по случаю либо за услугу. На голове — почти новая кожаная кепка в цвет пикапа.

Дедок, видимо, выложил все новости и принялся выспрашивать своего пассажира.

— Что-то не видел я тебя прежде, — прищурился дед. — Откель ты такой нарисовался?

— А ты и не мог меня видеть, — ответил егерь. — Недавно я здесь.

— А звать-то тебя как? — не унимался дедок, успевая при этом рулить пикапчиком, сигналить встречным и грозить кулаком дорожным хамам.

— Терентьев я, Иван, — ответил Иван Терентьев, рассудив, что эта информация ни разу не секретная.

— А-а! — сообразил что-то своё пикапчиковладелец. — Из армии, значится, вернулся! Жаль, родители не дождались. А они-то уж как ждали! Да вот не судьба, значится. Оба сгинули от неведомой хвори. Ходят слухи, что не сами они в домовину легли, что нашелся нелюдь, который помог. Так-то они крепкие были. Для мага полста лет — не возраст.

— А похоронили их где?

— Как где? — удивился дедок. — На кладбище терентьевском. Нешто ты да не знаешь!

— Может и знал когда, — пожал Иван плечами, — да не помню. Контузия.

— А-а-а! — с пониманием протянул дед. — Ну, может, ещё вспомнишь. Всяко в жизни бывает. Уж я-то знаю, поверь.

«Я тоже знаю», — подумал Терентьев, — «да ещё побольше твоего».

За разговором пикапчик докатился до указателя. На белой табличке чёрными буквами значилось: «с. Селезнёво».

— Ты, паря, выходить-то где будешь? — поинтересовался дед.

— Мне бы поближе к магазинам, — отозвался Иван.

— Ну, значится, в центр, — кивнул головой дед. — И мне как раз туда же. Я обратно примерно через час поеду. Ежели с покупками успеешь, так и обратно подвезу. Рыжику не трудно, а мне в дороге не скучно.

Центр села Селезнёво являл собой небольшую площадь, окруженную двух-трёхэтажными домами. На большинстве домов красовались вполне привычного вида вывески: «Почта», «Банк», «Гостиница». Но совсем рядом на приземистом двухэтажном строении, больше смахивающем на казарму, висела отдающая дичайшей стариной табличка: «Разбойный приказ». На самом большом каменном доме в три этажа с башенкой вместо ожидаемого «Ратуша» или чего-то в этом духе, значилось: «Приказная изба».

Дед, умудрившийся заболтать Ивана, всё выспросить и при этом не назвать своего имени, юркнул в двери приказной избы. Егерь подумал, что стоило бы заглянуть в банк на предмет проверки: не осталось ли от местного Ивана Терентьева каких средств. Два рубля без малого — не та сумма, с которой можно начинать жизнь сначала. Но по здравому размышлению визит отложил. Лучше сперва побеседовать с соседкой Машей Повилихиной.

От площади через всё село тянулась центральная улица и заканчивалась она рынком. Вдоль улицы Иван и пошел. Здесь, видимо, был сосредоточен весь местный бизнес. Забегаловки с громким названием «кафе», сельмаги от кутюр и прочие провинциальные диковины. Что Ивану понравилось, так это булочная. От неё за пару кварталов тянулся одуряюще-аппетитный запах, от которого даже у полностью сытого человека выступила бы слюна.

Терентьев не устоял. Зашел, поглядел на полки, выбрал небольшую пышную белую булку, отдал за неё два гривенника и отправился дальше, отщипывая маленькие кусочки вкуснятины и смакуя каждый. Заодно составил представление о цене хлеба: восьмисотграммовый ржаной кирпичик обошелся бы в десять копеек.

Чем ближе к рынку, тем меньше пафоса содержали витрины и вывески. Появились бакалейные лавки, скобяные, галантерейные и прочие, что товаром попроще и к народу поближе. Терентьев прибарахлился: взял за четвертак оцинкованное десятилитровое ведро и за полтинник чугунный трёхлитровый котелок. В бакалее за пятачок разжился килограммовым пакетом соли. Хотелось ещё и чая, и сахара, и перца с лаврушкой, и муки, но денег на все хотелки явно недоставало.

Иван мысленно махнул рукой и пошел к рынку. В будний день народу было немного. В основном торговали урожаем с огородов: картошкой, моркошкой, капустой, свеклой и репой. Чуть дальше хмурые небритые мужики разложили щучек и подлещиков, кучки кедровых шишек, выставили короба с клюквой. И совсем уж в углу расположился печальный, одетый в рванину дедок. Выложил перед собой остатки домашней утвари: ложки-вилки, куклу от заварника, навесные замки и прочую мелочевку. Ему хотелось помочь, те же самые ложки взять, да у самого денег едва на прокорм.

Егерь уже собрался в обратный путь: лучше подождать болтливого хозяина «Рыжика» у машины, чем пешком два часа чапать, но тут среди бродящего по рынку народа поднялся гомон:

— Петрович! Петрович идёт!

На рынок зашел очередной дедок. Седоватый, но далеко