Совращенный поселянин. Жизнь отца моего - Никола Ретиф де ла Бретонн

Январь 1756 г.

ОТВЕТ

Я стараюсь отрезвить бедного брата

Нет предела моему горю! Я оплакивал одну только сестру! И вот, оказывается, еще больше я должен скорбеть о брате! Эдмон, Эдмон, прислушайся еще раз к голосу брата, воззри на его слезы. Увы, может быть, мое письмо уже не застанет тебя в этом мире! Я все брошу, я уеду, отправлюсь искать тебя, найду, утешу, докажу, как любят, как прощают несчастным отчаявшимся и как лелеют в своем сердце страдальцев. Бедный Эдмон! Бедный Эдмон! Ты виновен, но еще более того — несчастен! Как могло случиться, что юноша, некогда преисполненный добрых задатков, оказался во власти пороков! Я всю ночь напролет проплакал, слезы оставили следы на моем лице. Наши поля стенают и вторят моим рыданиям, когда я оплакиваю того, кто обрабатывал их вместе со мною, а теперь погиб. Любимый сын нашего отца был наделен столькими достоинствами, а теперь утратил их все! Он совершил великий грех. Ноги его в грязи, ибо он не помышлял о конце пути. Господи! Обрати взор свой на его страдания, на его смертную тоску! О брат мой! О брат мой! Возвратись к Владыке Господу твоему!!.. — Вот как я стенаю, помышляя о тебе и читая Плач пророка Иеремии{66}.

Твое письмо я от всех скрыл; но, как видно, отец чутьем догадался о нем; он стал меня расспрашивать; он почти понял, о чем идет речь, ибо я плакал горючими слезами, и теперь отец изнемогает от горя... А вдруг он умрет? Вдруг умрет? Эдмон, сжалься над нами.. Я пашу один, без батрака, чтобы стенать и плакать сколько вздумается. Да вот только вчера еще я сидел под тем орешником, где мы однажды в детстве кололи орешки для наших любезных родителей; мне вспомнилось, как нам было хорошо, как мы шутили и смеялись, как к нам пришли еще совсем маленькие сестренки с Мари-Жанной, и как мы принялись играть в незатейливые игры, и как на обратном пути мы поочередно несли на руках уставшую Юрсюль. О, как я залился слезами при этом дорогом и грустном воспоминании! Воплп и рыдания, терзавшие мне грудь, вырвались наружу; я хотел было произнести твое имя, но вместо него раздалось скорбное стенание...

Отвечай. Я подожду твоего письма до первой почты, а там уеду, получу ли ответ или нет, — все равно. Ты увидишь меня, выслушаешь и успокоишься.

(После этого Эдмон больше двух лет никому не писал. О, в какой тревоге и отчаянии пребывали мы все это время! Мы ничего не знали ни о нем, ни об Юрсюли, ибо во время поездки в Париж мне не удалось разыскать ни того, ни другую. Наконец, он прервал молчание, но написал, как сейчас будет видно, не нам, а своему совратителю.)

ПИСЬМО CXXXVII

1758 г.

ОТ ЭДМОНА К ГОДЭ

Глубина его падения

Тебе, конечно, хочется знать, что со мною сталось? Отец д’Аррас, которого я случайно встретил, рассказал мне о том, как ты обо мне беспокоишься с тех пор, как возвратился в О***. Надо тебя уважить.

Вопреки твоей философии, мне было стыдно за самого себя; я укрылся среди самой презренной черни; я поселился в предместье Сен-Марсо, у прачки; здесь я прозябал; в своем падении я занялся ремеслом, не требующим никаких умственных способностей, — к нему меня приобщил сын моей хозяйки, своего рода автомат. Я посещал кабачки, биллиардные — все притоны, где собирается всякий сброд ради самого мерзкого разгула. Я канул в бездну позора. Презирая самого себя, я прекратил знакомство со всеми порядочными людьми, а если по привычке к удовольствиям мне все еще хочется любовных утех, то я уныло удовлетворяю это желание в обществе женщин самого низшего разбора. Одна только мысль порою тревожит меня; тайный, тревожащий, страшный голос шепчет мне: «Что сталось с твоею сестрой?» Прощай! Может быть, я изредка буду писать тебе, но я не хочу ни видеть тебя, ни получать от тебя письма; мне хорошо на моем гноище. Прощай... А я все-таки еще люблю тебя, но об этом забудь. А вот другая... О, кузина!.. Я стер бы здесь это имя, если бы мог вытравить его из своего сердца.

ПИСЬМО CXXXVIII

1759 г.

ОТ ТОГО ЖЕ К ТОМУ ЖЕ

Юрсюль дошла до последней ступени позора

Десять месяцев я преодолевал желание написать тебе, но новый удар судьбы, ополчившейся на меня, вынуждает меня уступить этому желанию, — хоть я и боролся с ним, оно во мне никогда не умолкало. О Годэ, ты ужаснешься!

Помнишь мое последнее письмо? Помнишь, как я описывал тебе свои падения и свои позорные утехи? Вскоре уличные девки мне опротивели, я стал водиться с девицами несколько высшего разбора и доходил даже до улицы Сент-Оноре. Как-то вечером уличная посредница соблазнила меня описанием девушки; я уступил желанию увидеть красотку; меня вводят в дом, и я вижу двух очень красивых девочек лет двенадцатитринадцати. Мне стало совестно воспользоваться бедственным положением этих невинных созданий, я хотел уйти. Посредница посоветовала мне подождать немного — сейчас я увижу ту, которую она мне обещала. Я остался один. В соседней комнате слышится шум. От нечего делать я подхожу к перегородке и в щелку вижу женщину и толстяка в черном; он стоит так, что лица женщины мне не видно.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(Мы вынуждены изъять здесь несколько строк.)

Я внимательно приглядываюсь к ним, как вдруг посредница крикнула женщине: — Эй, мадемуазель. Скоро вы там разделаетесь? Вас ждут. — Несколько минут спустя мужчина в черном ушел, и я сменил его. Девица сидела на бидэ, ко мне спиной. Нескладная посредница, принимая от меня деньги, задела за единственную свечу, горевшую в комнате, а покамест она ее опять зажигала, я подошел к красавице... Посредница вошла в комнату со свечой в руках. Какое изумление, или вернее какой ужас!.. То была Юрсюль! — Уходите, оставьте нас, — сказал я старухе. Оставшись наедине, мы залились слезами. — О сестра, — вскричал я, — не по своей же воле дошла ты до такого падения? — Не по своей, братец, — отвечала несчастная; — когда мерзкий старик бросил меня в отвратительную яму, а другой уехал