Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

– Аня, я не могу не видеть тебя, пойми – не могу. Ни одна женщина так безумно не влекла меня к себе, как ты. Я не в силах теперь отказаться от тебя… скажи – могу я иногда видеть тебя, хоть издали…

– Никогда! – вдруг с ужасом восклицает Аня.

– Что ты делаешь со мной! Ведь ты, ты одна теперь существуешь для меня! Я за обладание тобой готов на все, на все, даже на преступление. Я понимаю, что бесполезно просить… умолять…

– Отдайте бумаги!

Он медленно подходит к столу и, достав вексель, протягивает ей.

– Это один. Папа говорит, что их десять – где же остальные?

– Вы будете приходить за каждым из них.

Аня, шатаясь, садится в кресло и дикими глазами смотрит на Григорьева.

– Я сказал тебе, что готов на все, даже на преступление, чтобы видеть тебя, не потерять так… сразу, – говорит он, смотря в сторону.

Аня молчит. Все вихрем кружится у нее в голове. Как, как это? Шутит он, что ли?

– Но ведь это подлость! – бормочет она.

– Эх, не все ли равно, – машет он рукой, – я просил, молил… все равно, любви твоей мне не видать – я это понимаю… Так буду хоть целовать тебя, – ударяет он кулаком по столу. – Тебя отец насильно выдал за меня замуж – ты согласилась на эту сделку. Я тебя люблю, считаю своей женой и требую тебя к себе «по этапу».

Аня поднялась – бледная и спокойная.

– Дайте мне мою шляпу, – говорит она, аккуратно складывая и пряча вексель в сумочку.

– Что ж ты молчишь?

– Что же мне вам сказать? Я слышала, что у воров и разбойников есть «каторжная совесть», а у вас нет и ее.

Аня идет к двери, на ходу надевая шляпу.

– Ты придешь? – вырывается у него бешеный крик.

– Конечно, приду, – поворачивает она к нему голову, – только, кто гарантирует мне, г-н Григорьев, что вы будете аккуратно платить.

– Вам придется поверить на слово. Вы придете завтра?

– О нет! Нет! Только не завтра!

– Когда?

– Не знаю… скажу по телефону… потом! – И Аня почти бежит к двери.

– Вот вексель, папа.

– Один, что это?

– Я должна приходить за каждым отдельно.

– Почему, – со страхом поднимается с дивана Роман Филиппович.

– Так, его фантазия…

– А отдаст он остальные?

– Должно быть, отдаст…

Роман Филиппович со страхом смотрит в лицо дочери.

Лицо это бледно, только яркие губы – ярче обыкновенного и сложились в какую-то застывшую гримасу отвращения.

– Это ужасно, Аня. Что за издевательство! Жить под дамокловым мечом! – схватывается за голову Роман Филиппович. – Аня, – робко спрашивает он, – ты не была слишком резка с Григорьевым?

Аня вдруг делает несколько шагов к отцу и, пристально смотря на него, произносит:

– Я была очень любезна, а он необыкновенно почтителен. Моя беседа так понравилась ему, что он желает продлить удовольствие и потому не отдает сразу всех векселей…

Роман Филиппович перебирает вещи на письменном столе и, не глядя на дочь, говорит:

– Однако ты иди скорее к матери, она сердилась… ты там что-то забыла купить… А завтра он отдаст другой вексель?

– Я завтра не пойду.

– Как, Аня! – с ужасом восклицает Роман Филиппович.

– Я завтра не пойду.

– Аня, – вскакивает он, – подумай… как же ты не пойдешь, но тогда… что же значит этот, когда там осталось девять… да если бы даже у него остался один… что ты делаешь со всеми нами?

– Я пойду послезавтра! – почти вскрикивает она и быстро уходит, а Роман Филиппович слышит в коридоре ее взволнованный голос, в котором слышны слезы.

– Паша! Ванну! Скорей мне ванну!

Он съеживается и втягивает голову в плечи.

– Ты невозможно манкируешь своими обязанностями!

– Что такое, мамочка? – спрашивает Аня.

– Лиза сегодня жаловалась, что у нее нет ни одной чистой блузочки, ты забыла их отдать в стирку…

– Ах, мамочка, правда – я забыла.

– А сегодня Лиза принесла по немецкому двойку: ты не просмотрела перевод. Если ты уже взялась следить за ее уроками, то должна исполнять это аккуратно.

– Мама, я ничего не могу поделать с Женей. Когда я запретила ей ходить на скетинг-ринк[39] за дурные отметки, ты сама сняла это запрещение.

– Ты прекрасно знаешь, что я против системы наказаний и наград. Нужно влиять на ребенка иначе, нужно пробуждать в нем сознание своего долга.

– Да, я тебя давно уже хотела просить не пускать Лизу на скетинг.

– Почему это?

– Да потому, что она там сошлась с неподходящей для нее компанией. Какие-то гимназисты провожают ее, назначают свидания, один пишет даже любовные письма, а она на них отвечает.

– Что ты говоришь! Боже мой, как ей это могло прийти в голову!

– Не волнуйся так, мама; если бы я знала, что ты так взволнуешься, я бы тебе не стала говорить!

– Позови ее сейчас ко мне!

– Мама, теперь ты взволнована, не лучше ли просто запретить ей ходить на этот скетинг – как бы в наказание за двойку. Она понемножку позабудет эти глупости, а если ты подымешь историю, она вообразит себя жертвой и назло станет поддерживать глупый флирт… Помнишь, как бывало с Лидой…

– Нет, нет, я это так не оставлю! Зови ее сюда.

Аня заткнула уши.

Как у нее стали плохи нервы теперь. Там, в другой комнате, мама волнуется, кричит, а Лиза рыдает.

Ну, слава богу, кончили. Лиза выходит красная, заплаканная и, проходя мимо Ани, произносит злым, шипящим шепотом:

– Шпионка!

Аня с тоской смотрит вслед толстенькой фигурке с двумя косичками за спиной и вздыхает.

Мать возвращается. Она так взволнована, что руки ее трясутся.

– Это ужасно! Откуда она научилась так лгать? Она все отрицает!.. Да ты уверена в том, что ты мне сказала?

– Я очень раскаиваюсь, мама, что так расстроила тебя.

– Отвечай мне на вопрос… ты сама видела письма?

– Да, мама, мне Оля показывала. Оля – поверенная Лизы.

– Оля! Прекрасно! Взрослая девушка, курсистка и поощряет такую ужасную вещь!

– Полно, мама. Оля хохотала, показывая мне письма…

– Странное отношение! Вместо того, чтобы сказать мне, – смеяться!

– Мамочка, Оля поступила лучше меня – она не хотела тебя расстраивать…

– Оля дома?

– Да не раздувай ты так эту историю. Такая глупость, стоит об этом говорить… Надо было только лишить Лизу возможности видеться со своим