Жизнь – сапожок непарный. Книга первая - Тамара Владиславовна Петкевич

Затем позвали меня, и я начала: «Был в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла. Хан был стар, но женщин в гареме было много у него. И они любили старика, а он любил одну казачку-полонянку из днепровских степей…» Легенда повествовала, как отец и сын любили эту женщину, как, не сумев уступить её друг другу, решили сбросить её в море с горы и как старый хан сказал: «…всё мёртвое – одна любовь женщины жива. Нет такой любви – нет жизни у человека, нищ он, и жалки дни его». Не пережив утраты, старый хан сам бросился с обрыва вниз.

То, о чём говорилось в рассказе, волновало, вероятно, больше, чем происходившее вокруг, и несколько минут назад равнодушно за что-то голосовавшие вольные люди не могли сдержать слёз.

* * *

Великое спасибо Александре Петровне за догадку прислать гонца, сообщившего о появлении за зоной Филиппа Яковлевича. Я и мысли не допускала, что он решится теперь приехать. Стоя на пороге дежурки, неестественно оживлённый, он уже протягивал руки, чтобы обнять меня.

– Как Юрочка? Каким стал мой сын? – отстранилась я от него, полагаясь на то, что охватившая меня лихорадка своим ходом собьёт растерянность и смятение во что-то твёрдое, способное дать хоть какую-то опору.

– Какая дикость, что мать задаёт подобный вопрос! – патетически воскликнул он и без паузы, уже смеясь, рассказывал: – Если бы ты видела, как он ломает игрушки, как расправляется с ними, как летит мне навстречу, когда я возвращаюсь с работы. Он нас так радует! Он так нас веселит!..

Филипп Яковлевич делился планами поехать с Верой Петровной, с её сыном и с Юриком на юг, поесть фруктов, покупаться в море. Он жалел и любил Веру Петровну. Она продемонстрировала, с какой степенью отдачи может ухаживать за его и моим сыном во имя того, чтобы быть рядом с ним. Для него это стало жизненным открытием, льстило и возвеличивало его в собственных глазах. Филипп Яковлевич имел теперь репутацию «опомнившегося грешника». По службе он тоже продвигался успешно.

Я не списывала вины с себя. Была уже тем виновата, что, не выбравшись самостоятельно из лагерного омута, поверила ему, сочинила из его поступка «душеспасительную историю». Вернее было бы объяснять его действия распущенностью и эгоцентризмом. Давний страх перед этим человеком помешал «развернуть» его, реального, до конца. Я и сын оказались у него в заложниках. Сейчас мне надо было отыскать точный и осторожный способ поведения с ним, как с силой, характер которой всё равно оставался мне непонятен.

Страшно было думать о будущем – сына, их и моём. К моменту освобождения Юрику будет четыре года. Как они определят моё место в сознании сына? Уже сейчас и на ближайшие три года важно было это, и только это! Я отказалась от каких бы то ни было объяснений. Остерегалась называть вещи своими именами. Старалась поддержать «миролюбивый» тон, каким бы искусственным он ни был. И вопреки всему ещё малодушно цеплялась за мысль об остатках чего-то человеческого в отце моего сына: «Он знает, как я хотела ребёнка, помнит, в каких муках он появился на свет. Если он пожалел Веру Петровну, не сможет потом не пожалеть и меня».

Разглядывая фотографии сына, я понимала: моему мальчику хорошо, но, всматриваясь в его личико, самым натуральным образом билась и расшибала голову о стены своей дежурки: мой сын забудет меня, он в чужих руках.

* * *

По лагерю прокатилась очередная волна «усиления режима»: обыски, дальние этапы, перемещение заключённых с одной колонны на другую. ГУЛАГом был отозван начальник СЖДЛ Шемина. Его место занял полковник Ключкин.

Воспользовавшись отъездом «покровителя» – Шемины, третий отдел незамедлительно отстранил Александра Осиповича от обязанностей режиссёра ТЭКа и спровадил его этапом с ЦОЛПа на колонну Ракпас. В эту же этапную партию попала и чешка Хелла Фришер. К счастью, очередную встряску Александр Осипович пережил легче, чем можно было ожидать. На новой колонне его устроили работать в КВЧ. И, что для него было сущим благом, разрешили жить не в бараке, а в похожем на щель закутке при рабочем месте. В письмах он просил о нём не волноваться, писал, что ему там «очень даже ничего». С Хеллой и Анни Кольб он мог в своё удовольствие говорить по-немецки. Вокруг него сгруппировались интересные, творческие люди. Появились и новые друзья из молодых, среди которых выделялась Ариадна Сергеевна Эфрон – дочь Марины Цветаевой. Александр Осипович воодушевился, начал готовить для ракпасской «публики» водевили Чехова и новеллы Мериме.

Особое место в письмах отводилось новому знакомому, Борису Маевскому: «Поразительно и всячески талантлив. Могу с ним говорить решительно обо всём. Вам непременно надо узнать друг друга. Это и мой и твой человек».

Имя Бориса не однажды возникало и в разговорах с другими людьми, особенно в связи с историей, ставшей в лагере едва ли не легендой. Рассказывали, как на приём к заместителю начальника политотдела Баженову попросилась московская актриса и предложила дать для заключённых Севжелдорлага ряд бесплатных концертов. Умный Баженов не стал спрашивать, что её побуждает к этому. Разрешение на концерты дал. Отзывы были восторженные. И только после нескольких концертов актриса попросила Баженова разрешить ей свидание с сыном. Так Борис Маевский встретился со своей замечательной матерью. Они не виделись много лет, поскольку в лагерь он попал после фронта, уже из плена. Бывшие на концерте зэки пересказывали, как на маленькой лагерной площадке высокая, статная актриса читала заключённым рассказ Горького «Старуха Изергиль», а сын, скрытый серой тряпичной кулисой, стоял сбоку на сцене и плакал.

Затем в письмах Александра Осиповича стало мелькать имя Моти, или, как он её называл, «Мотылька». На воле она была переводчицей. После того как Ариадну Сергеевну Эфрон этапировали в Сибирь, Александр Осипович поручал Моте главные роли в пьесах и делился радостью общения с ней. А мне повторяющееся «Мотя, Мотылёк» било куда-то прямо в душу. Чувство бездомности и покинутости, одичалый страх буквально сводили меня с ума. Почвы под ногами не было. Издавна все ценности мира виделись мне в единственности и постоянстве: единственная мама, единственный ребёнок, друг, муж, единственный любимый город. В свои двадцать семь лет я ни для кого не стала единственной. Даже для сына. Место единственной, незаменимой ученицы Александра Осиповича должно было остаться за мной! За это место я держалась с судорожной силой тонущего. Наперекор Судьбе,