Полное собрание сочинений в десяти томах. Том 8. Письма - Николай Степанович Гумилев

«О современном лиризме» (Аполлон. 1909. № 2), но, как наглядно показывают черновики этой статьи, степень признания Анненским гумилевского поэтического дарования все же не стоит переоценивать (см.: Тименчик Р. Д. Заметки об акмеизме (III) // Russian Literature. Vol. 9. 1981. P. 183), равно как не стоит преувеличивать дружеской близости Гумилева к Анненскому в последний год жизни старшего поэта. По переписке Анненского и других «старших» писателей-«аполлоновцев» «создается впечатление, что все они смотрели на молодого Гумилева слегка свысока, как на полезную, энергичную, но второстепенную фигуру» (Неизд 1986. С. 249).

После скоропостижной кончины старшего поэта (30 ноября 1909 г.) Гумилев становится деятельным пропагандистом его наследия, трактуя фигуру Анненского как непосредственного предтечи акмеизма (прежде всего нужно назвать в этой связи гумилевскую рецензию на «Кипарисовый ларец» (№ 26 в т. VII наст. изд.) и ст-ние 1911 г. «Памяти Анненского» (№ 66 в т. II наст. изд.). Следует отметить, что процесс «мифологизации» Анненского в гумилевских произведениях был начат еще при его жизни, в рассказе «Последний придворный поэт» (см. № 8 в т. VI наст. изд. и комментарии к нему)). «Анненская» тема звучит в целом ряде литературно-критических статей Гумилева (№№ 15, 21, 24, 28, 63 в т. VII наст. изд.), а его реминисценции присутствуют в целом ряде гумилевских произведений разных лет (из так или иначе уже отмеченных в научной литературе см. № 168 в т. I, № 18, 21, 28, 35, 108, 114 в т. II, № 63 в т. III, № 39 в т. IV, № 4, 6 в т. V наст. изд.). Из основных работ об отношениях Гумилева и Анненского см., прежде всего: Струве Г. П. Иннокентий Анненский и Гумилев. «Неизвестная» статья Анненского // Новый журнал (Нью-Йорк). Кн. 78. 1965. С. 279–285; Тименчик Р. Д. Иннокентий Анненский и Николай Гумилев // Вопросы литературы. 1987. № 2. С. 271–278; Баскер М. (гл. «О Царском селе, Иннокентии Анненском и «царскосельском круге идей» Гумилева»; Приложение к гл. об «Актеоне»); Лекманов О. Книга об акмеизме и другие работы. Томск, 2000. С. 106–113). Легенда Анненского, созданная акмеистами, сама по себе порождала множество легенд вокруг взаимоотношений поэтов, широко отображавшихся в мемуарных и биографических источниках.

Стр. 3–5. — Имеется в виду рецензия Анненского на РЦ 1908 (Речь. 15 декабря 1908. № 308). Об истории возникновения этой статьи сообщает Р. Д. Тименчик: «7 декабря 1908 года вступивший в заведование критико-библиографическим отделом газеты “Речь” публицист Л. Галич направил Анненскому предложение участвовать в этом отделе. Анненский быстро откликнулся статьей о гумилевской книжке, подписав ее инициалами “И. А.”. 13 декабря он получил телеграмму: “Если разрешите поставить имя полностью, буду крайне благодарен. Очень важно для газеты. Галич”. Однако Анненский настоял на криптониме. Возможно, что об этой публикации он писал год спустя в автобиографии: “<...> анонимно напечатал за всю мою жизнь одну только, и то хвалебную заметку”» (Тименчик Р. Иннокентий Анненский и Гумилев // Вопросы литературы. 1987. № 2. С. 274). Стр. 6–9. — В РЦ 1908 №№ 81, 93, 95 в т. I наст. изд. были объединены в цикл под названием «Озеро Чад». Об этом цикле Анненский писал: «Хорошо и «Озеро Чад», история какой-то африканки, увеселяющей Марсель. Тут целый ряд тропических эффектов, и все, конечно, бутафорские: и змеи-лианы, и разъяренные звери, и «изысканный жираф», жираф-то особенно, — но все чары африканки пропитаны трагедией. Н. Гумилев не прочь был бы сохранить за песнями об этой даме — их, т. е. песен, у него три — всю силу экзотической иронии, но голос на этот раз немножко изменил Анахарсису XX века, ему просто жаль дикарки, ему хочется плакать». Ср. также следующее место из черновиков этой рецензии: «Нравится мне еще, что у молодого автора в его маскарадном экзотизме чувствуется иногда не только чисто славянская мрачность, но и стихийно-русское «искание муки», это обаятельно-некрасовское «мерещится мне всюду драма», наша, специально наша «трагическая мораль». Не то чтобы я всем этим очень уж гордился, но комбинация интересна: Буль-Миш и Некрасов, и даже посерьезнее Некрасова. Помните, в «Романцеро» Гейне, уже умирающего, его Помаре. Завтра повезут ее анатомировать. Но поэту вспомнилась сегодня ее пляска, и фантазия его жадно ищет упоения, танца, ноющей скрипки, блеска... о... расплата завтра, потом, когда-нибудь... Теперь блеск, хмель, красота quand-meme. Не то у Гумилева» (цит. по: Р. Тименчик. Иннокентий Анненский и Николай Гумилев // Вопросы литературы. 1987. № 2. С. 276–277). Стр. 9–11. — «Если вспомнить, что ирония как художественный прием <...> выражается обозначением чего-либо в смысле, обратном буквальному <...> то слова Гумилева об «иронии» как сущности «романтизма» значат то, что романтическая проблематика — сильные, необыкновенные герои, экзотический мир, окружающий их, удивительные события — должны, по замыслу автора, быть объектами осмеяния. Другими словами, «Романтические цветы» оказываются — исходя из оценки самого автора — сборником пародий на «неоромантические» произведения символистов» (Зобнин Ю. В. Воля к балладе (Лиро-эпос в акмеистической эстетике Гумилева) // Гумилевские чтения. Материалы международной конференции филологов-славистов. СПб., 1996. С. 113). По мнению Н. А. Богомолова: «...третья редакция сборника (т. е. РЦ 1918. — Ред.) была скорее всего ориентирована на то понимание смысла книги, которое было подсказано Анненским, видевшим в нем ироническое начало. Именно в свете этого обретает особое значение и перенесение в начало книги юношески наивных стихотворений из ПК, и завершение книги «Неоромантической сказкой», где ирония выражена с особой силой» (Богомолов Н. А. Гумилев и оккультизм // Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. М., 1999. С. 125). Сходную мысль высказал и Ю. В. Зобнин, трактовавший «Неоромантическую сказку» как «своеобразную «самопародию» — в духе соответствующих опусов Андрея Белого, — где под «юным принцем» выведен сам Гумилев, «мудрый дворецкий» обозначает «учителя и наставника» Брюсова, «людоедом» оказывается Бальмонт, обидевший Гумилева в Париже...» (Зобнин Ю. В. Указ. соч. С. 114). Иную трактовку «Неоромантической сказки» — и «романтизма» гумилевского сборника — см.: Баскер. С. 40, 16). О «названии книги» Анненский отозвался в самом начале своей рецензии: «В последнее время не принято допытываться о соответствии стихотворного сборника с его названием. В самом деле, почему одну сестру назвали Ольгой, а другую Ариадной? Романтические цветы — это имя мне нравится, хотя я не знаю, что собственно оно значит. Но, несколько тусклое как символ, оно красиво как звучность, — и с меня довольно». Ср., по контрасту, мнение современного исследователя: «...в самом названии книги скрыта оценочная двойственность,