Полное собрание сочинений - Юлий Гарбузов

и не догадывается. Поди подсчитай, кто больше знаеть да чья наука важнее. На весы, что ли, знавье наше положить? И не в этом ум. Расчетами да подсчетами его не измеряешь. А в том, что да как рассудить, что да как с чем связать, как из чего взять урок наперед. И тут уж твои дипломы, школы да академии далеко не на все отвечають. Ум есть ум, который нам при рождении Господь даеть. И словами его не скажешь. А посмотришь, потолкуешь с людьми, да и увидишь, что тот умен, а этот — дурень непролазный. И все это увидять, а не один человек.

— Вот дед! Ты-то сам какую академию заканчивал? — с подначкой спросил пенсионер.

— Жизненную народную. Слыхал такую? — ответил дед и, тщательно загасив окурок о камень, положил его в кем-то оставленную консервную банку.

— Дед Гордей — академик! Ну и ну! — пенсионер немного помолчал, а потом снова обратился к деду. — Дед, а ты хотел бы стать профессором?

— Уж лучше удавом, — с раздражением ответил дед.

— Это почему? — не успокаивался пенсионер.

— Да чтоб тебе удавить! — со злостью выпалил дед.

Я с таким интересом слушал перебранку деда Гордея с рыбаками, что даже забыл о том, что собрался идти наверх — тренироваться метать блесну.

— Гляди-гляди! — неожиданно закричал дед Гордей, указывая рукой на воду. — Генка! Твой дружок тонеть! Скорей! Скорей! Скорей!

Обернувшись, я увидел, что Витька, относимый течением, беспомощно барахтается в воде. Чуть приподняв над водой голову, он жадно сделал вдох и тут же его голова скрылась под водой. Не раздумывая, я бросил удочку на берег и прямо в одежде и тапочках-прорезинках прыгнул в воду с уступа. Витька с надеждой протянул ко мне руки. Но я, помня предостережения мамы, подплыл сзади и, подхватив его подмышки, начал грести к берегу.

Едва витькин рот поднялся над поверхностью воды, он заорал так, как будто его режут. Я подтянул Витьку к скале и подтолкнул к ближайшему уступу. Он тут же вскарабкался на него и, не переставая плакать, стал снимать с себя мокрую одежду.

— Ну что, рыболов, наловил рыбы? — доброжелательно спросил дед Гордей.

— Ммммм… — недовольно промычал Витька, не переставая всхлипывать.

— А ты, Генка, молодец, — похвалил меня дед. — Я думал, ты подплывешь к нему спереду, когда он к тебе руки потянул. И он вцепится в тебе, как бешенный кот, да придется спасать вас обоих. Но ты ловко сзаду его подхватил и допхал-таки до берега.

— К утопающему опасно спереди подплывать. У него мертвая хватка. Утопить может. А ели он еще способен и назад поворачиваться, нужно вокруг него несколько кругов сделать, чтоб он обессилил, а потом уже подхватывать, — с видом опытного спасателя изрек я.

— Верно. Откуда ты знаешь? — поинтересовался дед.

— От своей мамы, — ответил я.

— А кем янa у тебе работаеть?

— Врач она, — сказал я, выкручивая рубашку.

— О, да у тебе матка — баба грамотная! А батька? — продолжал допрашивать дед.

— Папа тоже врачом был, — спокойно ответил я.

— А почему «был»? Сейчас он где? — осторожно спросил дед.

— В сорок первом под Вязьмой погиб, — уточнил я.

— Вон как! Погиб — это тяжко. Но жить надо-ть все одно. Твоя матка — баба, видать, разумная. Верно тебе научила — что ты тут не растерялси, когда товарищ потопать начал. Все честь по чести сделал. А как ты в школе учисси? — поинтересовался дед.

Я стыдливо молчал, выкручивая свои полотняные брюки.

— Да он отличник, дедушка, — пришел на выручку Витька. — Одни пятерки у него!

— Ну, не то, чтобы круглые пятерки. Это он так, чтоб поддержать меня, — оправдывался я.

— Одним словом, хорошо занимаесси, — заключил дед. — Разумница у тебе матка. Вот без отца, а поди — верно научаеть. Школа вперед всего. Лучше за все на ученье тратиться. Тышшу разов потом назад откупится. И приучен ты, я смотрю, людей уважать, старших почитать, не говорить чего за зря.

— А почему это Вы мою маму — бабой называете? — возмутился я.

— А кто ж янa, мужик, что ли ча? — удивился дед.

— Да нет, женщина… А баба — это, дедушка Гордей, обидно.

— Это у вас, интеллигентов образованных. А у нас, простых мужиков, так у юбке — все баба значить.

Дед помолчал, а потом добавил:

— А правильно — защыщай свою матку и дальше-ть. Молодец. Любишь, значить.

Дед опять помолчал, а после паузы снова полюбопытствовал:

— А у матки твоёй ишшо детишки ёсць?

— Нет, дедушка Гордей. Один я, к сожалению, — ответил я, расстилая рубаху и брюки на плоском камне.

— Это ты верно делаешь, что на камне одежу раскладуешь. Сонушко нынче жаркое, каменья горячие — живо высохнеть. Да камнями про всяк случaй придави. Хоть и нету сейчас ветру, да все случается.

Дед достал сигарету и принялся ее тщательно разминать. Послюнявив кончик, он взял ее в рот и, чиркнув спичкой, прикурил. Пыхнув дымом, он глубоко затянулся и снова обратился ко мне:

— А замуж янa не думаеть? Молодая-ть, небось. Трудно ж ёй одной тебе растить.

— А я ей во всем помогаю, так что помощи нам никакой больше не надо. Она говорит, что такого, как мой папа, все равно не найти. Да и не очень-то она молодая — тридцать пять лет уже, — ответил я с нескрываемым возмущением.

— Ой, как много! Хе-хе-хе, — простодушно рассмеялся дед. — Так-то янo так, да все одно без взрослого мужика труднёнько ёй. Я понимаю, тебе батьку все одно никто не заменить. Но про матку тоже-ть подумать не лишне. Коль вздумаеть замуж — не прыпятствуй. Ты вырастешь, своя семья будя. А ёй ищщо жить да жить. Надо, чтоб было с кем. Да и братьёв-сестер табе, я вижу, иметь не лишне. Зачем же молодой бабе… прости старыка, Генка, жэнчыне, до скончания веку вдовствовать?

— Я с нею всегда буду! Я никогда ее не оставлю! — с достоинством сказал я.

— Это, конечно, схвально… Да ты, миленький, не сердись. Мал ишшо, не все в житье разумеешь, как того надо. Ты сейчас думай, как знаешь. Такое сразу до ума не дойдеть, хоть ты и разумный хлопчык. А станешь постарше — вспомни слова старого деда Гордея. Ну, помоги мальцу одежонку высушить, — сказал дед и принялся перекидывать удочки.

Я помог Витьке разложить для просушки одежду. Его все еще трясло от пережитого, но он уже был намного спокойнее.

— Ты был в тапках? — спросил я Витьку.

— Нет, босиком. И хорошо. А то бы потерял в воде, а дома мне за это ой-ой-ой, как всыпали бы, — хмуро ответил