Дитя чумного края - Натали Абражевич

Тишину разбил скулеж.

Геррада затряслась, завыла, разрыдалась и метнулась прочь.

Йер даже не успела заступить ей путь — она споткнулась о край шкуры, растянулась на полу и уж не шевелилась. Даже не рыдала.

Йер опасливо приблизилась, косясь на брата Ротгера. Тот ждал.

— Похоже, она в обмороке.

— Обосраться просто, — фыркнул он. — Тогда иди второй, подержишь эту потаскуху.

Йер помимо воли подняла глаза — Йоланда повторяла “Нет!” без звука.

— Ну чего застыли? Захотелось поменяться с нею?!

Дрега встрепенулась вдруг и кинулась к подруге.

— Извини, — шепнула она громко и безвольно надавила на плечо, чтоб та легла на спину.

А Йерсена вдруг заколебалась: может, в самом деле поменяться? В самом деле искупить то зло, в каком все обвиняли Мойт Вербойнов?

Да в конце концов, что нового он может с нею сделать? И уж точно ей гораздо проще будет это пережить, чем перепуганной Йоланде, что, похоже, ни единого мужчины никогда не знала.

— Не разочаровывай меня, — поторопил брат Ротгер.

И Йер отмахнулась от сомнений, подошла и надавила на второе плечо рыжей. Она не сопротивлялась, но смотрела так пронзительно, что выворачивало наизнанку. Йер невольно вспомнила, как та держала ее за руку тогда в телеге.

Ротгер дернул ее за ноги, устраивая, как ему удобно, грубо стянул все, что помешало бы.

— Раз рыпнется — прибью. Держите крепко, — велел он.

И Йер, задумавшись на миг, поставила Йоланде на плечо колено — чтобы отвернуться и не видеть. Она только чувствовала ее напряженное дыхание и дрожь и все не понимала, почему та не сопротивляется — Йоланда лишь вцепилась ей в край стеганки.

Почувствовала и толчок, что первым сотряс тело — чародейка вскрикнула и сжалась, но опять не попыталась вырваться. Лишь только пялилась под потолок пустым бездумным взглядом.

Голова ее чуть дергалась в такт ритму. По лицу, застывшему, как восковая маска, медленно катилась одинокая слеза.

Тогда Йер отвернулась окончательно. Она на ощупь нашла руку, что сжимала гамбезон, позволила взамен вцепиться в собственные пальцы и уже не поворачивалась, пока рыцарь не закончил.

— Нагрей воду, — велел он Йерсене, пока Дрега силилась поднять подругу.

Когда она выполнила, безо всякого стыда стал обмывать поникший ствол в тазу и даже не взглянул, когда продолжил:

— Я тобой доволен. Из всех этих куриц ты единственная, кто потянет на сестру.

Йер чувствовала себя странно — будто бы мешком по голове огрели, и от режущего света огоньков и густоты теней кружилась голова.

В груди теснилась может быть не гордость, но уж точно понимание того, как много значит эта похвала.

И все-таки она себя спросила: разве это — то, что нужно, чтоб быть орденской сестрой?

* * *

Йергерт мутными глазами провожал снующих в лагере людей — все лица плыли и сливались воедино, он не смог бы их пересчитать.

Он вливал в себя уж даже не вино — брантвайн; думал, так забудется, и вместе с мыслями уйдет и боль — хотя бы притупится.

Только даже насквозь пьяным он не мог не вспоминать злосчастный разговор, не повторять его по фразам, силясь отыскать малейший признак, что Йерсена соврала. Зато мог представлять с ее слов все события, и с каждым разом выходило все ясней, все ярче.

Он почти не спал, но в те моменты, когда умудрялся кратко задремать, все время видел ленту на могильном древе — рядом с той, какую сам повесил много лет назад. Они свивались кончиками и сплетались.

Он хотел бы, чтоб ему было плевать, хотел бы радоваться, потому что мать только и делала, что досаждала, но от этих мыслей лишь сильней болел всем телом и лишь больше заливал в себя брантвайна.

А еще не мог отделаться от чувства, что к чему бы он ни прикоснулся — все испортится и замарается, закончится бедой: и Орья с Содрехтом, и мать с отцом, и Йер, и даже армия, в какую он принес чуму, что виделась ему в любом чуть приболевшем полубрате. Не было такого, что осталось бы неоскверненным.

Раз он взялся за перо — хотел писать, какой брат Бурхард засранный ублюдок, но трясущиеся руки — от брантвайна или от чего еще — не в силах были вывести ни слова. Он залил чернилами листа четыре, пока плюнул.

Не способны были эти руки и взять меч, какой пронзил бы каждого, кто знал и промолчал. И оставалось только пить и пить да ждать, что, может быть, допейся он до смерти, станет легче — не ему, так остальным.

Йергерт наблюдал за лагерем как будто бы издалека. Цедил брантвайн, скользил глазами от лица к лицу, не в силах задержаться, пока не споткнулся об одно.

Йерсена как всегда пристроилась чуть в стороне от всех — смотрела, как одни колдуньи, сняв плащи и подобрав повыше рукава, прислуживают возле госпиталя, намывая грязные посудины, пока других, стоящих у позорного столба, обсмеивали заскучавшие наемники.

Лишь краем глаза, но она следила и за ним, и изредка, украдкой, скашивала взгляд. Он влил в себя большой глоток и шатко и нетвердо потащился в ее сторону.

Они немного постояли молча: Йер смотрела настороженно, а Йергерт силился понять, сблюет он или нет, когда откроет рот.

— Скажи мне, как все было, — наконец потребовал он.

Она посмотрела прямо, долго. Думала. Понятно было, что не хочет отвечать.

— Не сейчас, — попробовала отказать она.

— Расскажи, — не унимался Йергерт. Он вцепился ей в плечо, чтоб не упасть.

— Иди ты… к Содрехту. Пусть он расскажет.

— Я ходил.

Действительно ходил — еще с утра, чуть только на рассвете пробудились полусестры госпитального шатра. Вломился в закуток, едва не оборвав все занавеси, разбудил, потребовал ответ.

— Он не сказал.

— Удивлена, что нахер не послал.

— Послал.

Она зажмурилась и неохотно посмотрела на него — внимательно и прямо. Он был слишком пьян, чтоб в этом понимать, но ясно видел два костра, что опаляли и пусть бы немного, но держали от того, чтоб все вокруг совсем слилось в бессвязный мутный гул цветов и звуков.

— Он сказал мне, что вертел меня с моей семьей и нашими извечными трагедиями. Что не лез все это время и теперь не станет.

Йер смягчалась: реже отвлекалась глянуть на помост, на госпиталь и меньше раздражалась.

— И зачем ты мне об этом рассказал? — спросила она безо всякой злобы.

Йергерту пришлось задуматься.

— Ну а кому