Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

— к правлению Романа. Предположения о крещении при Романе I (не позднее 944 г.: О. М. Рапов) или Романе II (после 959 г.: Д. Оболенский) малоперспективны. Разнообразные попытки согласовать эти противоречивые даты, допуская, что Ольга путешествовала в Византию дважды — в 955 и 957, 946 и 955, 946 и 960 гг. (М. Д. Приселков, Д. Оболенский, Г. Г. Литаврин, А. Поппэ) — ео ipso уступают любой гипотезе, которая достигает той же цели, не прибегая к столь искусственному допущению. Такая гипотеза может быть выдвинута на основе альтернативной датировки крещения Ольги в некоторых древнерусских летописях — 6466 (т. е. 957/8 сентябрьским) г., которая, вероятно, через посредство новгородского летописания XI в. восходит к древнейшей киевской историографии. Тем самым одна из двух возможных датировок приемов Ольги в Константинополе по De cerim. II, 15 совпадает с одной из возможных датировок поездки княгини в Царьград в древнерусской традиции, что является существенным аргументом в пользу той и другой. В силу этого наиболее вероятной представляется гипотеза, согласно которой Ольга ездила в Константинополь в 957 г., тогда же была крещена, после чего состоялись ее приемы во дворце, описанные в «De cerimoniis».

Против датировки (единственной или хотя бы одной) поездки Ольги в Византию 946 г. говорят также наблюдения над формуляром обращения к «архонту Росии» в адреснике Константинова трактата (De cerim. II, 48), которые заставляют отодвинуть гибель князя Игоря на время после коронации Романа II (т. е. после Пасхи 946 г.), и молчание о приезде русской княгини в другом сочинении Константина Багрянородного — «Об управлении империей», относящемся, в целом, к началу 950-х гг.

Визит русской княгини в Царьград в 957 г. преследовал церковно-политические цели (личное крещение, переговоры о первоначальной церковной организации Руси), что подтверждается и аналогичными целями посольства, которое Ольга отправила через два года в Германию; сомнения, неоднократно высказывавшиеся по этому поводу, источниковедчески и чисто исторически неосновательны. Крещение Ольги сопровождалось ее принятием в византийскую идеальную «семью государей» в высоком ранге «дочери» императора. Вместе с тем, по составу русской делегации видно, что в Константинополе велись также переговоры на торгово-политические темы с перспективой заключения нового, более выгодного для Руси договора с Византией, чем договор 944 г., а быть может, и переговоры о династическом союзе. Они не привели к успеху, чем и объясняется обращение Ольги к германскому королю Оттону I.

Киевская правительница рассматривала свои сношения с Германией прежде всего как средство дипломатического давления на Византию. Оттон I, в свою очередь, назначив епископа для Руси, не отправлял его, стремясь использовать как козырь в переговорах с Константинополем. Поставление немецкого миссийного епископа для Руси в конце 959 г. стало причиной напряженности в немецко-византийских отношениях, которая отмечается в 960 г. Новое византийское правительство Романа II предпочло уладить конфликт с Киевом, что, вероятно, было облегчено произошедшей в начале 960-х гг. сменой власти в Киеве.

Глава VI. «Metropolia totius Sclavorum gentis»: Русь и Магдебургское миссийное архиепископство (60-е годы X века)

 Если для правления княгини Ольги (не ранее 946[?]—ок. 960), а затем и ее внука киевского князя Ярополка Святославича (972—978) характерны тесные политические взаимосвязи с латинским Западом (см. главы V, VII), представленным прежде всего Германской империей, то период киевского княжения Ольгиного сына Святослава Игоревича (ок. 960— 972) выглядит в этом отношении очевидной цезурой. Коль скоро русско-немецкие связи как при Ольге, так и при Ярополке имели ярко выраженную религиозно-политическую окраску, то отсутствие каких-либо сведений о подобных связях при Святославе может служить лишним подтверждением равнодушия князя к проблеме христианизации, которое так выпукло обрисовано в «Повести временных лет»: «Живяше же Олга с сыном своим Святославом и учашеть его мати креститися, и небрежаше того, ни в уши внимаше, но аще кто хотяше волею креститися, не браняху, но ругахуся тому» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 51-52).

Между тем чрезвычайно активная внешняя политика Святослава, выливавшаяся в практически постоянные войны далеко за пределами Руси, грандиозная по размаху и, несомненно, хорошо продуманная (некоторым вполне солидным трудам зарубежных русистов последнего времени [Rüss, 1981, s. 294-298; Goehrke, 1992, s. 167-168] свойственно представление о Святославе как о «последнем викинге» на киевском столе, который не имел никакой политической концепции и был озабочен исключительно захватом все новой военной добычи; однако оно покоится, на наш взгляд, не столько на историческом анализе, сколько на программном стремлении к общей архаизации общественного и государственного строя Древней Руси: Назаренко, 1996б, с. 180-182; см. также Предисловие), вне связи с общеевропейской политикой осуществляться едва ли могла, причем в Европу того времени, естественно, в полной мере следует включить и Византийскую империю. Так, например, бесспорно, что многие обстоятельства и предыстории балканских войн Святослава, и самой русско-болгарско-византийской вооруженной борьбы 968—971 гг. не могут быть правильно и до конца поняты без учета византийско-немецких отношений той поры (см., например: Иванов, 1981, с. 88-100). Поэтому следовало бы ожидать, что Западная империя саксонских королей должна была так или иначе оказаться в поле зрения воинственного киевского князя. Однако ни в «Повести временных лет», ни в иностранных (главным образом, византийских и, отчасти, восточных) источниках, на которых основаны наши знания о русско-византийской войне при Святославе (их критический разбор дан в работах П. О. Карышковского: 1952, с. 53-61; 1953а, с. 36-71; 19536, с. 224-243), никаких сведений о сношениях между Русью и Западом в то время нет. Неудивительно, что и в историографии (см. ее обзор: Сахаров, 1991, с. 49-90) эта тема полностью отсутствует. Было отмечено только, что военные действия против Византии Святослава на Балканах и германского императора Оттона I (936—973) на юге Италии летом 970 г. замечательным образом синхронны (Пашуто, 1968, с. 71; Manteuffel, 1970, р. 41). Остается только вслед за В. Т. Пашуто (1968, с. 127) повторить, что этот скудный историографический итог еще раз «дает повод с ужасом думать о той хрупкой фактической основе, на которой возводим мы здание средневековой истории русской внешней политики». Все же и здесь обращение к иностранным — в первую очередь, к менее всего учитывавшимся до сих пор немецким — источникам, мобилизация рассеянных по ним косвенных, но порой весьма красноречивых указаний, обостренное внимание к деталям (следуя девизу медиевистики: Der Teufel steckt im Detail) позволяет заметно расширить круг данных и вывести изучение проблемы на новый уровень.

В предыдущей главе подробно