Нюрнбергский эпилог - Аркадий Иосифович Полторак

Карл Дениц не посмел ослушаться даже мертвого Гитлера. Он выполнил «завещание». И в своих воспоминаниях пытается объяснить необъяснимое: «Неожиданные изменения в политике, и некоторые военные события могут, однако, как учит история, изменить даже самое безнадежное положение». Вот, оказывается, почему гросс-адмирал гнал немецкую молодежь в огонь в те последние дни явно безнадежной войны.

В действительности же если Дениц на что-то и рассчитывал, то только на возможность сговора с западными державами. Но и этот расчет в майские дни 1945 года был, конечно, безнадежным.

Пытаясь замести следы, новоявленный фюрер порывает с Гиммлером, дает приказ об аресте Геббельса и Бормана. Он стремится доказать союзникам свое отрицательное отношение к нацистской клике. Дается даже предписание германскому имперскому суду начать расследование о военных преступлениях гитлеризма, привлечь к ответственности лиц, виновных в совершении злодеяний в концлагерях. Гросс-адмирал спешно сообщает об этом генералу Эйзенхауэру!

Дениц явно торопится в эти десять дней пребывания на посту главы правительства. Старается предстать перед союзниками человеком, с которым можно иметь дело. Но история сняла грим с его лица. На Нюрнбергском процессе Карл Дениц предстал перед всем миром во всей своей неприглядности.

Пройдет еще десять лет, и он сам отбросит в сторону маску аполитичного вояки. В своих мемуарах вчерашний гросс-адмирал не забудет подчеркнуть, что с детства был воспитан в монархическом духе:

«Я исконный пруссак… Еще ребенком я знал, что мой отец, как он сам выражался, позволил бы разорвать себя на куски за "старого короля Вильгельма"».

А дальше следуют излияния о воспитанном с детства чувстве повиновения, которое так помогло ему потом на службе во флоте.

Уже в 1924 году Деница прикомандировывают к управлению военно-морских сил. «В мои служебные обязанности, — пишет он, — входило тогда заниматься разбором всех дел, связанных с внутриполитическими событиями… В процессе работы мне приходилось сталкиваться с рейхстагом и его отдельными комитетами. Многопартийность в правительстве, частое и открытое противопоставление партийных интересов государственным во время голосований в рейхстаге, затяжные дебаты… мне не нравились».

Дениц откровенно заявляет, что ему больше было бы по душе, если бы и в рейхстаге к решению всех вопросов «подходили по-солдатски».

До 1933 года, как повествует гросс-адмирал, в Германии были две крупнейшие партии — национал-социалистическая и коммунистическая. Рейхсверу надлежало принять решение — какую из них поддержать. «Тo, что он не мог стать на сторону коммунистического интернационала, было очевидно. Поэтому… рейхсвер приветствовал назначение Гитлера рейхсканцлером». И гитлеровский преемник уже не в силах скрыть своего восторга нацистским режимом: «Тот общий подъем, которым характеризовалась жизнь Германии с момента прихода Гитлера к власти, наполнял меня… чувством гордости и радости».

Да, время — великий маг и чародей. На какие превращения оно способно! Если в 1945 году Дениц убеждал всех, что он противник нацистских доктрин, то в 1956 году гросс-адмирал гордился ими.

На суде глаза Деница почти всегда были прикрыты большими темными противосолнечными очками. Так, видимо, спокойнее, когда лжешь; порой упрямо, бессмысленно, вопреки неотразимым фактам и логике, но всегда настойчиво, а иногда и нагло. Создается впечатление, что все это говорит не живой человек, а некая маска. Маски же, как известно, не краснеют от стыда, на них не проступает растерянность. В положении Деница это было удобно.

Однако в те редкие моменты, когда гросс-адмирал расставался с очками, можно было рассмотреть его лицо — худое и несколько продолговатое, с резкими, не по возрасту, складками, идущими наискосок от углов рта до подбородка. Высокий лоб изрезан сетью поперечных морщин. Сильно поредевшие волосы небрежно зачесаны назад и слегка набок без претензии создать иллюзию прически. Тонкогубый рот, если Дениц молчит, плотно сомкнут. Близко посаженные неопределенного цвета глаза смотрят не мигая прямо и колюче, как бы стараясь проникнуть в самые тайники того, на кого они устремлены; профессиональный взгляд опытного детектива или бывалого тюремщика. Аскет с военной выправкой. Человек, пренебрегший житейскими радостями и поглощенный одной целью. Типичный фанатик.

Но это фанатик своеобразный. Фанатик, который не дрогнет, когда дело касается судьбы не только отдельных людей, но и целых народов. Здесь он решителен. Здесь может проявить такую волю, на какую не способен даже Редер. И в то же время он расчетлив и осторожен, если дело касается его самого. Здесь «идеи» национал-социализма никогда не выведут Деница за те границы, где начнется угроза его драгоценной особе. Честь страдать и умирать во имя «великой германской империи» — он всегда предоставлял другим. Сам же предпочитает жить. В этом ключ к пониманию всей карьеры господина гросс-адмирала и некоторых ее неожиданных изгибов.

Заговор 20 июля 1944 года провалился. Заговорщики схвачены. И громче всех — «распни его!» — вопит Дениц. Его, видите ли, душат «священная ярость и беспредельный гнев».

Но минует 12 лет, казненные заговорщики войдут в моду. И Дениц прослезится: он «не знал тогда того, что знали они». Одарит их иудиным поцелуем и объявит во всеуслышание: будь он на их месте и знай то, что знали они, непременно оказался бы рядом с ними.

На суде в Нюрнберге, вопреки очевидности, Дениц пытался воздвигнуть китайскую стену между собой — военным профессионалом и «безответственными демагогами». Но пройдут годы, и Дениц в своих мемуарах станет распинаться: он-де реакционер по наследству и готов дать себя «разорвать на куски» во имя черных дел и идей германских милитаристов.

Вершины двурушничества достиг гросс-адмирал в момент крушения «третьей империи». Авантюрист до кончиков ногтей, он как завороженный смотрит на ту тень высшей власти, которая передана ему волей фюрера. Подсознательно понимает всю ее иллюзорность и тем не менее не в силах от нее отказаться. Делает все возможное и невозможное, чтобы удержать эту власть и уцелеть самому.

Англо-американцев он надеется привлечь на свою сторону, объявляя священной дальнейшую борьбу на Востоке. Остатки германской армии, измученный народ он призывает к этой борьбе именем фюрера, неумеренно куря ему фимиам. Авось сила инерции сработает еще раз! И одновременно указывает на дверь Гиммлеру, дает приказ об аресте Геббельса и Бормана. Бог мой, как бешено вертится политическая карусель!

О каждом своем шаге гросс-адмирал, как и прежде, подобострастно докладывает по команде. Только адрес теперь другой — не рейхсканцелярия, а ставка Эйзенхауэра.

Он бы еще и не так развернулся в своем политическом балагане, если бы справедливость не положила ему на плечо свою тяжелую руку.

Тишайший Редер

Два гросс-адмирала сидели на