Молодой Бояркин - Александр Гордеев

посматривали вперед. В автобусе уже никто не дремал и почти никто не разговаривал.

Бояркин, наблюдая за рыжеусым, его женой и ребенком, тоже заразился тревогой и

мучительным сочувствием к ним. "Неужели у них вправду умерло четыре ребенка? – думал

он. – Наверное, это унесло у них полжизни. Что же, они давали им разные имена или

каждого родившегося называли одним и тем же именем? И что же, все четверо похоронены в

одном месте? Ну, хоть бы один, а то ведь четверо. И это каждый раз горе, каждый раз

страшная тоска, каждый раз похороны. Как они вообще не потеряют все силы, всю веру!"

Когда впереди, наконец, показался город, с ребенком стало происходить что-то

страшное. Все услышали, что он задышал с более громким свистом и более длинными

перерывами. Лица матери никто не видел: она склонилась так низко, словно хотела уже сама

дышать за него, но на лице отца, который развернулся и смотрел на них с открытым ртом,

был ужас. "Вот так оно у них и было каждый раз", – подумал Бояркин.

– Сейчас, сейчас, – с напряжением, не разжимая зубов, приговаривал водитель, – скоро

уже, совсем скоро…

Когда начались первые деревянные дома, автобус, опасно сманеврировав, обогнал

такси, водитель высунул руку из окна, замахал, призывая остановиться. Автобус тормознул

первым, и обогнавшее такси присело перед самым его носом. Водитель выскочил, хлопнув

дверью, сказал что-то таксисту и тут же призывно махнул своим пассажирам. Рыжеусый с

женой и ребенком быстро пересели, и такси, рванув с места, свернуло куда-то в боковую

улицу.

Не доехав до автостанции, Бояркин вышел на набережной. Автобус пошел дальше, и

Николай с какой-то тревогой долго провожал его взглядом.

Думая, что перед встречей с женой и перед возможным скандалом желательно

успокоиться, он решил пройти несколько остановок пешком – как раз тот участок

набережной, который служил пляжем, и потом сесть в троллейбус.

Пляж был покрыт обнаженными телами, но купающихся было немного – вода еще

плохо прогревалась. Загорающие лежали с изможденными лицами, словно их кто-то

насильно пригнал сюда, раздел и заставил "жариться. "Массовый психоз, – подумал Бояркин,

– три тысячи бездельников. В Плетневку бы вас, на кормоцехе крышу заливать. Сами бы не

заметили, как загорели". Он стянул с мокрой спины футболку – у пляжа это не казалось

неприличным. Спину подлизывало жаром раскаленного асфальта, и казалось, даже спина

чует запах гудрона.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Войдя в троллейбус, Николай вдруг вспомнил, что с остановки он увидит окно своей

квартиры и уже по окну что-нибудь поймет. Ожидание измучило его.

Но с остановки из-за тополей, расплеснувшихся густой зеленью, ничего не было

видно. Тогда Николай забросил на спину тощий рюкзак и побежал, чтобы взглянуть, наконец,

на свой третий этаж вблизи и успокоиться, но, увидев на веревке под окном детские

колготки, он, не останавливаясь, влетел в подъезд, вбежал по лестнице и, переводя дух,

остановился лишь у самого порога. За дверями деловито стрекотала швейная машинка.

Глубоко вздохнув последний раз, Николай неслышно открыл дверь. Наденька сидела на

диване, склонившись к табуретке с машинкой. Коляшка на половике около ее ног возился с

деревянными кругляшками пирамидки. Их освещало притененное листьями окно, и на душе

Бояркина в первое мгновение потеплело. Сын был острижен наголо и чуть-чуть подрос. Но

главное, к чему почти сразу же прилип взгляд Николая, был Наденькин живот. Никак

невозможно было обмануться, что его величина и округлость – это иллюзия, создаваемая

просторным домашним халатом. Наденька была беременна. "Красиво беременна", как

подумал он однажды, увидев на улице чужую беременную женщину. Бояркин опешил и

словно врос в колоду. Он оставался незамеченным с минуту, и это было последним

расстоянием между двумя его жизнями. В этом промежутке у него мелькнула мысль: пока не

замечен, выйти тихонько и не возвращаться сюда никогда. Конечно, это было бы глупо, и

Николай, боясь, что малейшее шевеление выдаст его, стоял неподвижно. Сынишка, подняв

подбородок и забавно склонив голову к плечу, уже рассматривал его. Наденька крутила ручку

машинки, но, закончив шов, взглянула на Коляшку, тут же на дверь и радостно, счастливо

вскрикнула. Опершись одной рукой, она неуклюже поднялась, бросилась на шею этому

негнущемуся, как столб, человеку. Расстояния в три шага хватило для того, чтобы ее глаза

заплескались слезами через край. В одно мгновение Наденька вымочила лицо мужа

поцелуями и слезами. А он все еще оставался на другой планете и не хотел возвращаться на

эту. Он ощущал выпирающий, каменный живот жены, знал, что там его ребенок, которому он

должен был радоваться, и знал, что это катастрофа.

– А вон наш сынуля, – прошептала Наденька, поворачивая мокрое лицо к Коляшке.

– Зачем ты его остригла? – сказал Бояркин первое пришедшее на ум.

– Так ведь лето… Мама сказала, что тебя маленьким всегда так стригли. А ведь он как

ты. Посмотри-ка, еще больше стал похож.

Николай понял, что эта фраза, приготовленная ею заранее, предназначена, чтобы его

разжалобить, и начал ощущать нервное дрожание в пальцах.

– Он ходит?

– Ходит, ходит, – еще больше оживилась Наденька. – Коляшенька, иди сюда. Покажи

папе, как ты ходишь.

Сын, ухватясь ручкой за край дивана, поднялся и, раскачиваясь, заковылял к ним.

Николай потянулся навстречу, но ребенок увернулся от рук и уцепился за материны ноги. Его

отстающие волосики, посветлев на солнце, переливались желтизной, и весь он походил на

тонкий, гибкий одуванчик. Наденька сама поймала Коляшку и вручила прямо в руки.

Николай подхватил сынишку, прижал к груди и, наработавшийся, огрубевший на стройке,

совсем по-новому ощутил маленькое хрупкое тельце, услышал, как испуганно колотилось в

нем крохотное сердечко.

– Ах ты, воробушек мой, мышонок мой, – тяжело выдохнул он, чувствуя, как слезами

перехватывает горло.

Николай и сам не ожидал наплыва такой всерастворяющей нежности. До него вдруг

дошло, как много он должен был значить в жизни маленького беззащитного человечка, как

многое должен был ему потом рассказать и передать, посоветовать.

– Коляша, Коляша – это твой папа. Скажи "папа", "па-па", – говорила Наденька,

пытавшаяся обнять их обоих.

Теперь она плакала свободно, без насилия над собой, решив, что самое трудное

позади, что муж все принял.

– Вот видишь, какой у нас сынуля, видишь, какой сынуля, видишь, – твердила она.

– Наденька, помолчи, пожалуйста, – умоляюще попросил Николай. – Чего ты от меня

хочешь? Все равно я не могу плакать сильнее, чем умею. Не надо ничего из меня давить.

Она с трясущимися, наползающими друг на друга губами отошла