Камни - Анна Дрейзер

— Хочешь, чтобы было, как после винного бранча? — отзывается Паша, и они оба дружно начинают смеяться. Однажды как-то в субботу, в которую Паша внезапно не работал, Давид пригласил его на винный бранч в ресторан. Он вина, которое можно было подливать сколько угодно до окончания бранча, Паша быстро сделался не просто пьяным, а, как говорится, «лыка не вяжущим» и едва не уснул за столом. Давид был вынужден забрать его к себе домой (благо, ресторан находился в Василеостровском районе) и уложить спать.

— Винного бранча больше не будет, безлимит закончился, — Давид тихо смеётся. — Пей давай, всё равно сегодня я плачу. Кто платит — тот и музыку заказывает. И даже не вздумай мне перечить.

Как правило, Паша на такое обижается и не разрешает платить за себя, но сегодня Давид его пригласил, потому Паша не спорит.

— Тебе же вроде нельзя вино? — осторожно говорит Паша. И тут же поясняет: — Я слышал, что, когда принимаешь такие препараты, пить нежелательно.

— Ты прав, но сегодня исключение. Я не принимал сегодня таблетки, чтобы посидеть с тобой. Завтра продолжу.

Паша явно не согласен с таким безответственным поведением, но ничего не говорит. Он пригубливает наконец вино и продолжает молчать какое-то время — так, словно понимает, по какому поводу они вообще здесь пьют это вино. А затем наконец решается задать вопрос.

— Что будет, когда лечение закончится? — тихо говорит он. — И тебе больше не нужно будет посещать её как врача? Что ты станешь делать?

Давид берёт бокал и, в отличие от Паши, опрокидывает его залпом.

— Не знаю, — отвечает он — изо всех сил стараясь, чтобы его тон был как можно более бесстрастным. — Тут возможны варианты. Можно постараться попасть в дурку, где она работает, в качестве пациента, — он разводит руками. — Ну, или предложить ей выйти за меня замуж.

— Было бы неплохо.

Давид качает головой:

— Хватит прикалываться, Паш. Она на это не согласится, — Паша, судя по выражению лица, жаждет задать вопрос «почему?», но Давид жестом пресекает его. — На кой ляд ей еврей сорока с лишним лет с больной башкой, которому померещилось, что она — его покойная мать?

Паша явно хочет поспорить, но в последний момент передумывает.

И это хорошо, думает Давид.

Иногда лучше жевать, чем говорить.

Ну, или пить вино.

В глубине души он ждёт рассказов про Свету, сотрудницу Паши, в которую тот влюблён. Из этих рассказов Давид успел уяснить, что Света — симпатичная и добрая девушка со стройной фигурой и длинными — едва ли не до колен — каштановыми волосами, которая хорошо относится к Паше, но, кажется, в душе не ведает ничего о его возвышенных чувствах.

Сегодня Давид как раз не прочь послушать про Свету.

Но Паша отчего-то ничего не говорит.

Должно быть он, Давид, слишком загрузил его своей историей про мать, психиатра и больную башку.

Так он думает.

Но виду старается не подавать.

Незачем портить Паше настроение.

В следующую субботу Давиду внезапно видит Каролину Заболоцкую на улице.

В своём районе, недалеко от станции метро «Приморская».

Её соломенного цвета волосы собраны в хвост. На ней черная футболка, чёрные джинсы и чёрная джинсовая куртка.

Она одета так, как обычно вне работы одевается он, Давид, — и это отчего-то несказанно радует.

Начинается дождь — сильный и внезапный, как нередко случается в Петербурге.

И идущий сзади Давид видит, что у неё нет зонта.

Быстро протиснувшись через толпу людей в дождевиках и с зонтами, он догоняет её и раскрывает над ней зонт. Она резко оборачивается к нему.

И в этот момент он понимает, что она отчего-то очень рада его видеть.

И причиной этому стал, кажется, даже не зонт.

— Давид… — говорит она. Её голос звучит тепло и совсем не профессионально. — Вот так сюрприз.

— Каролина… Витольдовна…

— Да ладно уж, зовите просто Каролина, — отвечает она, и он изо всех сил старается не начать улыбаться, как дебил.

— Хо… хорошо. Каролина. Просто дождь начался, а я увидел вас… случайно. Я подумал, что вы… промокнете…

Она кивает:

— Да уж, сколько лет живу в Петербурге, а всё никак не заведу себе полезную привычку постоянно носить с собой зонт, — она внимательно смотрит на него. — Вы такой брутальный. Не узнала бы.

Он нервно касается рукой своего подбородка.

— Я просто… не бреюсь по субботам.

— Шаббат? — она улыбается — явно уверенная в том, что догадалась правильно, и он тут же кивает:

— Да.

— Вам очень идёт, — говорит она, и внутри у него всё замирает.

Она говорит с ним не как врач с пациентом.

Она говорит с ним как женщина с мужчиной.

— Спасибо, — быстро проговаривает он. И тут же добавляет: — Я… провожу вас?

— Только до метро, если можно, — отвечает она. — Мне отсюда по прямой. Обычно уезжаю от «Василеостровской», оттуда мне ближе, а тут вот прогуляться решила, — она снова улыбается. — Кажется, мне пора заканчивать с рабочими субботами. А то они чего доброго доведут меня до ручки. Ваш народ мудр.

— Вы живёте на зелёной ветке? — тут же спрашивает он, цепляясь за слова «по прямой».

Он произносит это — и тут же начинает ругать себя.

Ты лезешь не в своё дело, идиот, говорит он себе.

Она сейчас пошлёт тебя с твоей навязчивостью.

И правильно сделает.

— Я живу в Рыбацком, — отвечает она, и он выдыхает, радуясь тому, что, кажется, она не считает его слишком наглым.

— О, — говорит он, — Рыбацкое, надо же…

— У вас кто-то живёт там?

— Да. Мой отец.

— Ясно, — говорит она. — Что ж, далековато, но хотя бы по прямой.

Дождь внезапно заканчивается, но он всё равно идёт провожать её до метро.

Теперь ему не хочется сдаваться.