«Языком Истины свободной…» - Арам Айкович Асоян

прелестного Andre Chenier – но он из классиков классик – от него так и несет древней греческой поэзией. Вспомни мое слово: первый гений в отечестве Расина и Буало ударится в такую бешеную свободу, в такой литературный карбонаризм, что твои немцы…» (XIII, 102). Для Пушкина как поэта, убежденного, что «слово – тоже дело», – напомним, что это сказано в полемике с Державиным, читая которого «кажется, – говорил Пушкин, – читаешь вольный перевод с какого-то чудесного подлинника»[161], – не было несущественного, посредствующего слова. Пушкинское слово в отношении реальности сенсуалистично. Тютчевское «Мысль изреченная есть ложь» для Пушкина неприемлемо, потому что он «в самом слове своем выявлял сущность духа»[162], потому что контекст пушкинского творчества не литература, не культура, не история даже как таковые, а само бытие в его универсальном понимании, целостном всеединстве[163].

Упоминавшийся неоднократно Вяч. Иванов полагал: «Единственное задание, единственный предмет всякого искусства есть Человек. Но не польза человека, а его тайна. Другими словами, – человек, взятый по вертикали, в свободном росте вглубь и ввысь <…> вот почему религия всегда умещалась в большом и истинном искусстве; ибо Бог на вертикали Человека. Не умещается в нем только в горизонтали человека лежащая житейская польза…»[164] Ни архаическая античность, ни греческая классика не знали житейской пользы. «Античный человек, – писал А. Лосев, – всегда героичен, действуя независимо от своей судьбы. Совмещение героизма и фатализма есть результат античного типа культуры»[165] (Пушкин говорил, см. выше: «героизма и мифологизма»). Пушкинские герои – и Пугачев, и Вальсингам – действуют независимо от судьбы, демонстрируют древний жест amor fati, но и сам Пушкин не счел возможным в решающий момент «оставить честь судьбе на произвол». В этом отношении показателен разговор Пугачева с Гриневым, в котором предводитель восстания жалуется собеседнику: «“Улица моя тесна; воли мне мало. Ребята мои умничают. Они воры. Мне должно держать ухо востро; при первой неудаче они свою шею выкупят моею головой”. – “То-то! – сказал я Пугачеву. – Не лучше ли тебе отстать от них самому, заблаговременно, да прибегнуть к милосердию государыни?” Пугачев горько усмехнулся. “Нет, – отвечал он, – поздно мне каяться. Для меня не будет помилования. Буду продолжать, как начал. Как знать! Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь царствовал же над Москвою”» (VIII, 353).

Некоторые исследователи, вроде Ю. Дружникова[166], до сих пор полагают, что Пушкин намеренно искал в последнее время смерти. Но ни его герои, ни он сам не дают права так думать. Еще в ранней молодости он писал:

Мне бой знаком – люблю я звук мечей

От первых лет поклонник бранной славы

Люблю войны кровавые забавы,

И смерти мысль мила душе моей

Во цвете лет свободы верный воин… (II, 138)

«Свободы верный воин», – именно это утверждение внутренней независимости от роковых обстоятельств предполагало amor fati поэта, а не намеренный поиск гибельного конца, который не был характерен и для греческой культуры. Спартанец Аристодем, единственный, кто пережил битву при Фермопилах, при Платеях проявил чудеса мужества, но все равно был презрен и унижен, поскольку «намеренно» искал смерти[167].

Если обратиться к другим примерам, то всегда рядом монолог Вальсингама:

«Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю…» (VII, 181)

Но самоутверждение Вальсингама носит индивидуалистический характер, в то время как древний грек эпичен. Эпическое сознание Пушкина глубоко определено и определено в стихах:

Два чувства дивно близки нам

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам (III, 242).

Французский антиковед Ж.-П. Вернан отмечает, что в греческом эпосе перед нами предстают исключительные персонажи, обретающие в смерти и через смерть то, что является для людей признанием величия, наградой за совершенство: бессмертную славу. Греческий герой стремится осуществить себя, он ищет полноты, но не через аскетическое отречение, не через разрыв с обществом, а через доведение до предела логики человеческих действий и человеческой жизни. Этим он выводит «мирские» ценности и социальные обычаи за их собственные пределы[168]. Так начинается духовная преемственность поколений, без которой немыслима культура. Погребальная идеология становится ее символом и порогом, ее эпическим выражением.

Родоначальник русского антиковедения М. Куторга в одном из писем делился своим наблюдением: «Ни одно начало не произвело на русскую народность такого сильного влияния и не проникло так глубоко, как начало эллинское»[169]. Уместно напомнить, что Пушкин обладал высшей способностью «постигать предмет в нем самом, как он действительно есть, и воспроизводить его в собственной правде»[170]. И в художественной интерпретации античности поэт не позволял себе никакого произвола. Это мнение подтверждается специальными исследованиями: «Детальное знание античной культуры и ее мифологической предыстории с очевидностью сказывается, – пишет Т. Мальчукова, – в исключительных по точности и глубине проникновения в текст переводах Пушкина – собственно античных памятников и их европейских стилизаций»[171].

Как уже говорилось, более полувека назад А. А. Тахо-Годи высказала мысль, что в плане историко-литературном и эмпирическом все элементы использования Пушкиным эллинизма в основном изучены, однако это не относится к пониманию самой пушкинской концепции античной литературы»[172]. Полагаем, что в самой лаконичной и предварительной форме концепция эллинского художественного сознания, по Пушкину, заключается в причастности греков к первоначальной реальности, к жизненной субстанции. В своем творчестве поэт и сам был устремлен к ней. Ф. А. Степун писал: «Среди великих творцов, мыслителей и поэтов нет, думается, никого, в ком так крепко было бы единство немудрствующей, ничего не проповедующей веры и божественного света, солнечного разума. Этим единством Пушкин своеобразно связывается и с духовным строем Древней Греции, и с трезвенностью русской религиозности»[173].

Мысль Ф. Степуна находит подтверждение, в частности, в номинации «тайной свободы». Кажется, Э. Я. Голосовкеру принадлежит выражение «знаю, но не помню; помню, но забываю». Это высказывание достаточно точно характеризует отношение к «тайной свободе» ее обладателя, отмеченного божьим даром ее носителя. Это о нем писал Гёте: «Повсюду вечность шевелится, причастный бытию блажен».

Глава 2

«Тайная свобода» поэта в интерпретации мировой поэтологии

Вероятно, впервые в русской поэзии выражение «тайная свобода» появляется в стихотворении Пушкина 1818 г. «Н. Я. Плюсковой», фрейлине императрицы, супруги Александра I Елисаветы Алексеевны. К рождению стихотворения, кажется, причастен Федор Глинка, редактор журнала «Соревнователь просвещения и благотворения», который вынашивал идею переворота с возведением на трон Елисаветы Алексеевны.