«Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона - Пётр Казарновский

«Душа не занимает места», – говорит поэт, свободно перефразируя библейское дух дышит где хочет[528], и в книге «AVE» создает контур неизобразимого, выраженный в рамках, столбцах. Сущность постоянно ускользает, ее никак не ухватить. Эту неухватываемость сущности и делает Аронзон сюжетом своей изобразительности – словесной и визуальной, в обоих модусах воспевающей общее (общеконфессиональное) божество.

Так, текст «один я» (№ 160) в визуальном исполнении (ил. 12.) представляет собой четыре фигуры, три из которых формой подобны песочным часам, а одна – неправильный ромб; их объединяет линия пояса – на месте утоньшения у трех, на месте расширения у четвертой; по всем фигурам распространены надписи, одинаково организованные: по поясу у каждой из фигур проходит надпись о седьмой ипостаси того, чему посвящена данная фигура, а вверх и вниз эта ипостась симметрично уменьшается, – очередное напоминание о принципе анаграмматичности, палиндромичности, организующем не только сами тексты, но и возможность их понимания и рассмотрения, недаром заглавное «AVE» наоборот читается как Eva – Ева; Аронзон обыгрывает магическое число «семь» образами небес, слов (божественных?), множественности «я» и, как следствие, собственного рождения многими матерями; фигуры расположены так, что наибольшая соотнесенность может быть установлена между ними крест-накрест; внизу расположена надпись без пробелов между словами, выступающая как объяснение и заголовок (парадоксальность расположения внизу мотивирована общей оборотностью всех строк): «сидят ламы играют гаммы».

Всегда зеркальная, речь у Аронзона отражает не то, что входит в ее рамку как объект высказывания. Она отражает саму себя или говорящего – и всегда в искаженном виде. Молчание – лучшее зеркало, так как в нем сохраняется потенциал всего того, что может быть сказано (или уже было сказано и, согласно логике рекурсии, будет повторено на ином уровне, с иными акцентами: в тексте II «Записи бесед» (№ 170) дважды повторенная строка «Сегодня я целый день проходил мимо одного слова» каждый раз имеет свой смысл – благодаря многозначности глагола «проходить»). Но зеркало молчания, вовсе не удваивающее тишину, расположено вне того мира, который отражает. «Описанием» этого зеркала занимается Аронзон на протяжении всего своего творчества, с одной стороны – пытаясь найти мотивировку поэтического высказывания (часто подобного жесту), с другой – соглашаясь на то, что описание несуществующего обречено на несуществование, на небытие. Так, сказанное оказывается опровержением как самого себя, так и причины (и следствия) самого акта высказывания. Сказанное всегда предполагает то, что за ним подразумевается, его подстерегает и точнее отражает предвосхищаемое – находящееся «за» определенным как цель бесконечной трансценденции, откуда оказывается возможным создание иллюзии точки, которая одновременно находится и в центре выстраиваемого мира, и за его пределами (по аналогии с логическим парадоксом, согласно которому элемент множества сам являет собой множество), как в полузаумной композиции «за пустотою пустота» (1969, № 166). Зеркальность как композиции, так и самого высказывания, кольцевая композиция способствуют воцарению мгновенного и неустойчивого равновесия, сопровождающего обычное для поэта восхождение[529].

Иллюстрация 12

Достигнутое в результате восхождения равновесие, несмотря на краткость и неверность, – высшее состояние, в котором нет ничего от приятия поэтом мира в себя, от присвоения мира душой, пусть и лирического присвоения; наоборот, это – уравненность внешнего и внутреннего, в отличие от резкого противопоставления «своего» мира «их» миру: «Мой мир такой же, что и ваш / <..> / но только мир души». Этот особый «мир души» носит метаязыковое наименование вследствие невозможности быть названным никак иначе: как проблематично соотношение языка объекта и языка описания, так двусмысленно называние обычного, общего и мифопоэтического мира одним словом «мир». Общепонятийную лексику Аронзон наделяет своей коннотацией, предполагающей опрокинутость внешнего мира вовнутрь, когда за интериоризацией следует «забывание» очевидности, так что метафорическое становится реальным, а реальное – условным, мнимым. Происходит удвоение не столько значения, сколько означаемого. Время и пространство поэтического текста складываются, схлопываются, образуя комплексы внешне застывших состояний; внутри же этих комплексов совершается наращивание двойственности, многозначности, производимых тавтологиями на разных уровнях текста, повторами лексем, употребленных в разных стилистических и семантических диапазонах.

Помимо того что многослойность, наслоенность времени и пространства характерна именно для особой оптики поэта, угадывающей в окружающем сейчас единство сходства/различия, прошлого/будущего, жизни/смерти – для Аронзона преимущественно пространственных категорий и образов, – нельзя исключить, что «сейчас» именно окружает поэта и его «я» и что тем самым время опространствливается, принимая такую ограниченную форму, из которой необходим выход. Автоперсонажу недостаточно находиться в моменте схождения в нем противоположностей – ему в нем тесно, не ощутить высвобождения, которое доступно в бестелесности – особой форме проявления отрицательности. Недаром, обращаясь к жене, сейчас ограниченной этой жизнью, он видит, угадывает ее бытие до нынешнего воплощения и говорит:

…сидишь, как в те века,

когда свободная от тел

была твоя тоска.

Вне всякой плоти, без оков

была твоя печаль,

и ей не надо было слов —

была сплошная даль.

И в этой утренней дали,

как некий чудный сад,

уже маячили земли

хребты и небеса.

И ты была растворена

в пространстве мировом,

еще не пенилась волна,

и ты была кругом.

[Крылатый зверь тобой дышал]

и [пил тебя в реке],

и ты была так хороша,

когда была никем!

(1969–1970, № 138)

В живом человеке увидено бытие души, довременной не только нынешнему существованию (пребыванию), но и всему мирозданию. Четвертая из приведенных строф заканчивается словом «кругом» – душа высвобождена из тела-пространства, времени и становится всем пространством до его ограничений, определенных очертаний. Таков «мир души» поэта Аронзона, его лирического (даже лирических) «я», его жены и друзей, которые составляют с ним некое неисчерпаемое беспредельное единство – общность «мы». Автоперсонаж видит, угадывает в жене предсуществовавшее[530], узнает его: наречие «кругом» можно (и нужно) воспринимать как предлог: «кругом меня», «вокруг меня» (как было в сонете «Лебедь», № 38). Автоперсонаж сам был в том вневременном, внепространственном состоянии, и даже больше: находился не только окруженным той женственной стихией, которая теперь воплотилась и рядом с ним, но и сам ее мог окружать. Этот процесс взаимного окружения – яркий пример бестелесности, беспредметности, абстрактности.

Глава 14

Сонет как жанровая форма «пространства души»

14.1. «Смастерить сонет»[531]: