Белый омут - Фёдор Григорьевич Углов

— Это уже серьезно.

— Да. Поэтому только по добровольному согласию. Таких досрочно отпускаем. — Замполит многозначительно посмотрел на Вовку, тот отвел глаза, замполит вздохнул: — Но другому и «спираль» не поможет — или ликвидирует ее каким-нибудь образом, или перетерпит два года и опять за свое.

— И опять сюда?

— А то куда же! У нас тут как-то отец выходит, а сын на его место… Да… Врачи идут к нам неохотно. Хотя и оклады у нас побольше, и за вредность льготы, а… неохотно… тяжело с ними. — И замполит опять вздохнул.

— А чем в свободное время занимаешься? — спросил я Вовку.

— Ну, чем-чем — в футбол с ребятами можно погонять… У нас же площадка своя есть.

— Ого! — не очень натурально воскликнул я. Тягостно было как-то на душе. — Футбол, это хорошо! А я уж и забыл, когда мяч гонял, ну а вообще-то как?

— Да вот хотел бы досрочно попытаться, а с другой стороны, и деньжат бы неплохо скопить хоть немного… а самое главное, — он как-то испытующе-пронзительно взглянул, глаза его подозрительно блеснули, — самое главное — здесь ведь не тянет, нет, честно! Ну а выйдешь — куда? Опять к магазину?!

— Да ведь все от тебя зависеть будет. Вон ты говоришь, что и здесь ухитряются пить. Как?

— Ну, как-как… — неохотно стал мне Вовка объяснять, вяло говорил, уныло, по всему видно было, что для него и для его товарищей по несчастью все это было иным, чем для меня. Чем для замполита даже. Для меня — какая-то смесь недоумения, возмущения. Для замполита — необозримое поле деятельности. А для Вовки? Наверняка ведь какое-то страшное ярмо, от которого ему самостоятельно не освободиться. — Спрашиваешь, как здесь ухитряются пить? — Он недобро усмехнулся, уж не очень-то скрывая слезы, а мне так и совсем тошно стало, усилилось гнетущее чувство, уже не рад я был всему, но только чем же виноват-то я? — Ну, привезут нас, скажем, на работу, — Вовка продолжал, — а там ребята соображают, стакан тебе поднесут, ну и готов! Или самому загнать что-то можно: валенки, ватник — вот тебе и еще стакан. Я-то нет, не пью, — торопливым шепотом говорил он, — не тянет, нет, честно, совсем не тянет! Я только что принял сеанс — двадцать уколов. Еще один приму перед выходом…

— Тогда таблетки будут, — уточнил замполит.

— Ага, таблетки, — кивнул Вовка.

— Ну, а еды хватает? — спросил я, уж очень сильно что-то похудел наш Вовка.

— Хватает… В первые дни не хватало, теперь — ничего… Жить можно.

— Ну, хорошо, что-то идет на питание, а остальные деньги куда? Вы ж зарабатываете здесь.

— Лечение дорогое, — сказал замполит, — вот только «спираль» дешевая: вшить всего-то рубль шестьдесят. Владимир, как? Ведь выйдешь, за двести рублей будешь вшивать, подумай.

— Подумаю, — не поднимая головы, отвечал ему Вовка.

— Подумай, подумай. — Сергей Михайлович листал между тем Вовкино дело.

Я спросил, кивнув на дело:

— Как он?

— Ничего. Тихий.

— Может, досрочно выйдет?

— Ну, о досрочном говорить рано, надо, чтобы половина была.

— А тебе сколько осталось? — спросил я Вовку.

— Семнадцать месяцев, — ответил он, не задумываясь, и видно было, считает дни и ночи, да-а… а выйдет, вернется в поселок, и все опять сначала? Над этим думает, конечно, и, чем ближе к выходу, тем думы те труднее, тяжелее…

Мы распрощались, Вовку увели. С тяжелым чувством я вслед ему смотрел. До ужина будет еще у него политчас, экономическая или какая-то другая учеба, будет лекция о вреде алкоголя, после ужина документальное кино о пользе занятий спортом. Потом пойдут на отдых в казарму, где в два яруса сотня с лишним коек. А утром — опять на работу.

Да, здесь здоровый режим. Пять дней в неделю работа, два дня отдых. Кино, концерты художественной самодеятельности, спортмероприятия, приезды известных артистов. Все здесь строго продумано, расписано по дням, по часам. Вначале трудновато привыкать, а затем ничего — привыкаешь, как признался Вовка. И уже кажется им, что так даже лучше: не надо ни о чем думать, все, что тебе положено, получишь, а чего не положено, никакими путями не добьешься, пиши хоть самому господу богу!

Находящиеся на излечении обращаются к обслуживающему персоналу со словами «товарищ». «Товарищ капитан… товарищ майор…» К ним обращение такое же — «товарищ». Они — не преступники, они больные. Но повсюду замки, проволока, сложная система входа-выхода, запрещение ручных часов и многое, многое другое говорит о том, что лечение здесь  п р и н у д и т е л ь н о е. И если ты его нарушишь, уйдешь, скажем, в побег, тебя, разумеется, вернут, но уже осудят на год в такое место, из которого при всем желании не убежишь. А через год опять сюда — долечиваться свои положенные два года.

Тут ведется серьезная политико-воспитательная работа, культурная, спортивная, просветительная и многие прочие виды полезных работ. Есть неплохая библиотека, есть спортинвентарь, художественная самодеятельность, выписываются тонкие и толстые журналы. Тут в первую очередь идут фильмы, которые иногда и на столичные экраны попадают позже. Тут большой коллектив медиков разных специальностей, современное медицинское оборудование… И все же в тягость это принудительное лечение, прививающее отвращение к спиртному. Не болезненно, а именно тягостно, противоестественно как-то. Но уж если общество решило лечить принудительно, так оно и будет!

При всем моем сострадании к этим несчастным душам, в большинстве своем они все-таки за той чертой, через которую, по-видимому, нет возврата. И Вовка С., и Борька Киселев, и многие, многие другие, спускаясь вниз по своим ступенечкам, уже давно из приятных, интересных, небесталанных людей превратились в завзятых выпивох, со всеми соответствующими признаками. Чаще всего — это нечто пошатывающееся, мрачноватое или спящее там, где застал последний градус, или только что очнувшееся, с единственной мыслью в мутных глазах: «Где бы выпить?!» И потенциально они все не только больные, но, увы, уже и социально опасные люди. Неистребимая тяга к спиртному медленно, но верно толкает к преступлению. Сначала это довольно безобидные вещи — снять белье с веревки, украсть у соседа из сарая кроликов, картошку вырыть на чужом поле. А дальше? Ведь обязательно будет и дальше!

И второе, может быть, самое страшное в этом явлении — д е т и! Ради них, ради нашего будущего уже сегодняшнему пьянству надо дать решительный бой. Сейчас же, мне кажется, есть, в деятельности ЛТП какая-то нерешительность. Словно бы с правовой какой-то точки зрения есть тут какие-то сомнения, а отсюда и нерешительность, отсюда и двойственность этого принудительного лечения. А раз двойственность, то и остановилось оно на полпути, заранее обрекая себя на слабую эффективность. Ведь как ни верти, самое сильное на сегодня лечение — «спираль» — применяется лишь на добровольных