Фашисты - Майкл Манн

тем цвела буйным цветом в исполнительной вертикали. В правоцентристском лагере господствовали кумовские традиции «поворота» и пренебрежение либерально-демократическими идеалами, что попахивало коррупцией и скорой гибелью. Перечисленные неприятные просчеты не носили случайного характера: они коренились в самих левых и центристских течениях. Но это были действительно всего лишь ошибки: мало кто из совершавших их сознательно стремился задушить демократию.

Иначе выглядела ситуация на правом фланге: традиционалисты и корпоративисты, а также немногочисленные фашисты постоянно добивались исполнительных властных полномочий, несовместимых с республиканской демократией. «Акциденталисты» из Конфедерации автономных правых, которых было значительно больше, не имели столь ясной цели и не могли договориться между собой по конституционным вопросам. Однако все это многообразие фракций с куда большим почтением относилось к иерархии и в большей степени желало вернуть преимущества старого режима. Таким образом, акциденталисты и ультрас объединили усилия для противодействия масштабным республиканским реформам и через подконтрольные им исполнительные органы блокировали внедрения законодательства. В конце концов, столкнувшись с появлением правительства «Народного фронта» и реальными действиями рабочих и крестьян, они попытались уничтожить республику военными средствами и заменить режим авторитарным.

В этом особую роль играли классовые экономические интересы. Поначалу правые пытались защищать право собственности посредством полуавторитарных мер установления «закона и порядка», расширив полномочия исполнительной власти и введя практику переброски в нужные районы парамилитарных формирований. Однако экономические интересы правых оказались тесно переплетены с идеологической, политической и военной силой. Чрезмерную поддержку правым оказывала реакционно настроенная церковь, преследовавшая свои материальные и духовные цели и за счет огромного идеологического влияния сумевшая сделать правых популярными у народа. Церковь разжигала праведный гнев и помогала убедить народ в том, что есть цели более высокого порядка, чем конституция и политический прагматизм. Правые также использовали исполнительные полномочия госаппарата, старорежимным способом подчиняя себе и контролируя полицию, министерство внутренних дел и префектов. Их политика далее шла по нарастающей: они прибегли к «крайнему варианту» и объединились в совершенно недемократический союз с военной кастой. Каста была авторитарной и поощряла подавление классового и регионального недовольства, имела собственные давние интересы. Таким образом, большинство консерваторов в конечном счете оперлись на военную силу, разделявшую многие их принципы.

Те, кто считает и левых, и правых равно виновными, игнорируют существовавшее между этими сторонами очевидное неравенство. Я полагаю, причина этого кроется не в политической предвзятости: вероятно, дело в общем для гуманитарных наук пренебрежении вопросом отношений с военной силой. Мы должны понимать, что жестокость в политической борьбе бывает очень разного уровня. Волнения в Испанской республике нормальны для демократических стран, переживающих острый кризис: беспокойная предвыборная гонка, толпы, выходящие на демонстрации, волна забастовок, земельных захватов и локаутов как инструмент для того, чтобы диктовать условия; как спутник этих процессов — физическое унижение, запугивание, закулисные требования ввести полицию, подослать штрейкбрехеров, нанять группы физического воздействия (наблюдалось и с той и с другой стороны). Основные участники конфликта прибегали к этим методам и время от времени нарушали демократический и конституционный порядок. Борьба шла симметрично на левом и правом флангах, периодически сбиваясь на путь физического насилия, и основными целями были классовые. Однако не это уничтожило республику. Тенденция была такова, что вследствие насилия поддерживался моральный дух самых горячих сторонников, а вот умеренные легко отвращались и занимали на выборах противоположную сторону. Такой уровень насилия был контрпродуктивен — что абсолютно соответствует законам демократического общества.

Падение республики повлекло за собой насилие принципиально иного масштаба. На территории, чуть превосходящей половину страны, республика пала вследствие военного мятежа; из остальной Испании она была вытеснена армией — лучше организованной, более профессиональной, имеющей поддержку вооруженных сил двух основных фашистских держав. Разговоры левых о братстве, борьбе, силе и революции ничего не стоили по сравнению с боевой дисциплиной и организацией правых. Меня несколько удивляет, что Пейн (Payne, 1993: 383–384) на последних страницах книги, где анализируются общие причины падения республики, столько времени уделяет анализу агрессивной риторики основного защитника республики Мануэля Асаньи. Неужели он, говоря о жестокости и агрессии, не видит разницы между политической риторикой и артобстрелом? В конечном счете в стране установилось господство военной власти правых, которая свергла республику (представлявшую собой хоть и сравнительно хаотическую, но демократию), начала массовые убийства и на тридцать лет установила репрессивный диктаторский режим.

Второй вопрос касается победившего режима. Почему он принял форму гармоничного сотрудничества реакционных и корпоративных авторитаристов и как Франко сумел с такой легкостью приручить фашистов? Ответ, по большей части, прост и звучал уже неоднократно. Дело в том, что старый испанский режим в XX веке почти не пострадал. Хотя три его столпа — церковь, армия и монархия (последняя уж точно) порядком пошатнулись, страна не подвергалась внешней угрозе, правительства не участвовали в европейских войнах, и даже обрушившийся на Испанию общемировой экономический кризис был по своим масштабам невелик. В этих обстоятельствах противодействие либеральной демократии, вероятно, приняло бы консервативные, даже реакционные формы. Кризис был не настолько глубок, чтобы на сторону правых фашистов встали широкие народные массы. Когда в 1936 г. фашизм принял более широкие масштабы, его приверженцами стали в основном консервативные правые. Фашистов, которые бы перешли из социалистического лагеря, в Испании почти не наблюдалось. Но это означало, что у правых почти не было возможностей для мобилизации масс (разве что воскресные и праздничные службы). Таким образом, для свержения демократии требовалась армия, в которой методам фашизма предпочитали методы более консервативные, размеренные, нисходяще-директивные.

Эта спайка со временем стала прочнее, и в ней начал прослеживаться восходящий, массово-мобилизационный фашистский характер; поводом для мобилизации масс стало решение вести войну против левореспубликанского правительства. Заметим, насколько важную роль сыграло непреходящее стремление правых к порядку и иерархии: в итоге их единство оказалось прочнее, чем единство республиканцев. Очевидно, что во время гражданской войны они, в отличие от республиканцев, не уничтожали друг друга. К концу войны институты, с помощью которых Франко реализовал свою власть, были уже подготовлены; он позаботился о том, чтобы кланы в рамках режима получили каждый свое место у кормушки. И вновь режим выдержал нейтралитет в 1940-е и не пережил ни одного серьезного кризиса, хотя наблюдалась затяжная стагнация. Если не считать варианта оставить власть или пойти в тюрьму, то фашистам оставался только один путь. Им посулили военную и политическую власть, а также экономический стимул, кроме того, идеологии во многом совпадали — и фашисты смирились и встроились в систему. В ответ на социальный конфликт идеологией испанских правых стал этатизм, но не современный и амбициозный, а преимущественно реакционный и ограниченный. И все это на фоне органического национализма, который в Испании имел характер такой же жестокий и яростный, как