Совращенный поселянин. Жизнь отца моего - Никола Ретиф де ла Бретонн

Вчера был в Опере; зрелище восхитительное и это еще более разжигает мои честолюбивые мечты; видя множество пленительных актерок, которые блистают там, я еще острее почувствовал прелесть земных благ.

ПИСЬМО CLIV

ОТ ГОДЭ К ЭДМОНУ

Он яростно восстает против театра и осуждает высказанное моим братом намерение стать актером

Ты что же это, совсем рехнулся, что хочешь стать актером? Ужели ты решишься надеть на себя хомут сельского лицедея и пуститься в провинцию, чтобы годами орать там Корнеля, Расина, Вольтера и Кребийона{80}? Стать презренным, отверженным, если талант твой не окажется из ряду вон выходящим; стать жертвой зависти, склок, травли, если ты возвысишься над шутовской чернью? Сколь жалкий образ жизни! Не знаю, одобрил ли бы я твое намерение, даже если бы ты был допущен на столичный театральный Олимп, где на первый взгляд актерам обеспечено благосостояние и уважение. Ты упускаешь из виду, что тот, кто доставляет другим развлечение, сам в это время трудится; стать актером значит навсегда отказаться от удовольствия, какое доставляет театр. Но будь это единственный довод против — не велика была бы беда, ибо удовольствие быть зрителем заменяется удовольствием быть зримым (хотя в действительности последнее куда слабее, чем думаешь). Предположим, ты стал знаменитым актером, тебя приняли, скажем, в Комеди-Франсез и ты блистаешь там в прекрасных ролях. Какой это труд! Что за жизнь! Жизнь каторжника! Ты не представляешь себе, что это за ремесло; изучить его и загромоздить память чужими мыслями — дело не одного дня; надо выработать привлекательную жестикуляцию, надо уметь держать себя так, чтобы служить образцом для всего общества. Ибо я считаю, что у тебя достаточно хороший вкус и ты не можешь удовлетвориться игрой напыщенной, высокопарной, далекой от естественности и перенять походку чопорную и нелепую, как у большинства наших актеров.

Ты был прав, предвидя, что я отвечу не без иронии на твое утверждение, будто у тебя талант к изображению совершенно противоположных персонажей — и героев, и слуг; такой талант присущ всем молодым людям, лишенным таланта подлинного. Именно поэтому множество мелких артистов из светских кругов воображают себя Лекенами{81}, ведь ныне просто недопустимо, чтобы актер следовал прекрасной естественности; наш век уже не знает ее — не знает ни в жизни, ни на театре; и стиль и замысел произведений — все выдержано в духе напыщенности, преувеличений, все мелко-величественно или величественно-мелко (вот у меня и получилось почти что модное выражение). Скажи-ка, достаточно ли у тебя могучие легкие, чтобы вопить в трагедии — в этой чудовищной разновидности драматических произведений, которая у нас якобы доведена до совершенства, а на самом деле лишена всякого смысла (Еврипид! Еврипид! Софокл! Греки! Вы изображали людей, а мы-то как их исказили!). Скажи, скажи удастся ли тебе достаточно напыщенно изображать надуманные персонажи, столь же далекие от природы, как и от наших нравов, и разглагольствующие лишь ради разглагольствования; которые из кожи вон лезут, чтобы произвести эффект под занавес, блеснуть хоть крошечной искоркой мысли и таким образом очаровать необузданную молодежь из партера и сорвать у нее рукоплескания, которые позорят рукоплещущих и терзают слух людей разумных? Ужели ты будешь столь же толстокожим, как д’Ал***, и, не умерев от стыда и негодования, вынесешь оскорбительный гвалт, который ставит актера ниже озорника, заплатившего двадцать су, чтобы освистать этого лицедея? Право, я опасаюсь за тебя, как бы ты в один прекрасный день со шпагой в руках не бросился через оркестр и четырнадцать рядов партера — карать своих проклятых хулителей. Что за ремесло, что за занятие для человека, которому предоставляется свободный выбор!

Не спорю, отличный комический актер — человек достойный уважения, он — чарующий художник, и его должно поощрять; но, признаюсь, мне одинаково противны и напыщенные трагики, которые заставляют королей изъясняться так, как они никогда не изъясняются, и бесстыжие слуги, которых изрядно лупили бы, если бы нечто подобное существовало в действительности.

Не кто иной, как Корнель особенно преуспел у нас в порче трагического жанра; раньше жанр этот был жалким и низким; Корнель думал, что, как ни возвышай его, — все мало, а после этого талантливого человека трагедия приобрела ложное величие. Нам вздумалось превзойти греков; они изображали великих людей с их достоинствами и недостатками, мы же пытаемся изображать людей выдуманных. Никто так близко не подошел к грекам как Шекспир, которого мы столь презираем за его несообразности. А я осмелюсь сказать, что в этих несообразностях и сказывается истинный гений, который хотел изображать жизненные события такими, какими они и бывают в действительности, а не превратил трагедию, как лучшие наши драматурги, в волшебную сказку, где вместо человеческих поступков одни лишь чудеса[92]. Но если у нас раскритиковали Шекспира, то англичане отплатили нам тем, что в недавно изданной у них «Поэтической шкале», поместили нашего Корнеля на уровне своих посредственных поэтов.

Что же сказать о Расине? Он Рафаэль среди поэтов; но он искал природу в прекрасном воображении, вместо того, чтобы искать ее в самой действительности. Изымите этот восхитительный гений из атмосферы двора Людовика XIV и поместите в обстановку суровой республики; разожгите его талант, пусть снова он пишет пьесы, — и тут вы увидите подлинные шедевры: в изъянах Расина повинно его окружение, в изъянах же Корнеля — свойство его ума.

Самым естественным трагиком я считаю Кребийона, — не по его природным данным, а по избранному им жанру. Должен, однако, сделать ему упрек: порою он преувеличивает жестокость, как Корнель постоянно преувеличивает благородство.

А господин де Вольтер, еще здравствующий, по-моему, нередко вкладывает в свои пышные трагедии то же благородство, что и Корнель, те же трогательные сердечные переживания, что и Расин, и ту же сложность событий и напряженность, что и Кребийон. Но это в некотором роде его заслуга, ибо он внес в трагедию разнообразие, что и доказывает его вкус. Другая заслуга его в том, что большинство его героев ближе к реальности: вдохновенный араб, давший новую религию Азии{82} и половине двух других частей света, вероятно, в основном был таков, каким его изобразил господин де Вольтер. Одной этой трагедии вместе с «Меропой» {83}, где так хорошо выражены естественные чувства, было бы достаточно, чтобы обессмертить автора. И тем не менее я считаю, что в целом его трагедии нелепы: он первый ввел в них броские стихи; такие строки