Семь свитков из Рас Альхага, или Энциклопедия заговоров - Сергей Анатольевич Смирнов

-Смею вас уверить, граф,- добавил Вильям Ногарэ,- что действие этого яда незамедлительно и вызывает очень приятное чувство отрешенности от всего земного.

-Благодарю вас, мессир, - сказал я, вспоминая о всяких отравах, способных превратить и саму смерть в подобие нескончаемо суматошной и совершенно бесплодной жизни.- Однако я предпочту умереть, греясь под ясным голубым небом у приятного камелька.

Через час мне принесли диковинную одежду, которая напомнила мне о празднестве Золотого Осла - и напомнила совсем неспроста, ибо, как только тяжелые французские двери раскрылись и выпустили меня из тьмы под ясное голубое небо в последний раз, я тотчас очутился в самой гуще удивительной, пестрой процессии, двигавшейся мимо королевского Дворца в сторону Сены и моста через нее, соединявшего речной островок Сите со всей остальной Францией.

Толпа, с радостью повалившая на праздник и оттесняемая на две стороны высокими и хмурыми воинами, приветствовала всех участников процессии, а среди них и безымянного графа де Ту, семенившего в саване, что был сшит из чернобелых заплат. Она, толпа, приветствовала его хлопками, ругательствами, свистом, обглоданными костями, плачем, благословениями и молитвами.

Все это мне уже было знакомо, и потому я не испытывал особого волнения. Сердил меня только мой не слишком выдающийся рост и то обстоятельство, что по закону, установленному здешним Золотым Ослом, мне, как и остальным грешным рыцарям Ордена, приходилось идти по холодным камням босиком: будь я обут, я все же оказался бы чуть повыше и смог бы без труда увидеть чуть побольше. Невольно приподнимаясь на носки и заглядывая через плечи стражников, опекавших мою особу, я видел впереди серое стадо доминиканских монахов, вооруженных высокими хоругвями, и возвышавшегося среди доминиканцев Великого Магистра в разорванном надвое тамплиерском плаще и коротком наплечнике с изображениями отвратительных демонов.

Как и раньше, мне не терпелось протиснуться вперед, чтобы оказаться бок о бок с Великим Магистром, теперь, однако,- с совершенно противоположной целью. Увы, здесь был холодный и строгий Париж, а не веселая, теплокровная Флоренция: здесь на празднике полагался порядок, да, к тому же, мне никто не мог помочь в моем деле, рядом со мной не было норовистого, упорного Гвидо.

"Гвидо! Тебято мне и не хватает",- подумал я и вдруг замер на месте, в первый раз совершенно не поверив своей памяти.

Мне показалось, что мои глаза всего мгновение назад видели Гвидо.

Стражники, прилежно двигавшиеся в арьергарде, подтолкнули меня в лопатки, и я снова тронулся вперед, изумляясь внезапному видению, которое приписал только своему теперь уже плохо сдерживаемому страху.

Раз уж мне вспомнился Гвидо, то, конечно, очередь дошла и до его прекрасной сестренки, перед которой я отныне был виноват настолько, что даже стыдился попрощаться с ней мысленно, послать ей последний сердечный привет. Я дал себе только одно строгое обещание: помолиться на костре за ее будущее счастье - увы, не с безымянным графом де Ту, появившимся на свет из выгребной ямы, а с более достойным рыцарем. Я возмечтал, что во Флоренции появится когда-нибудь храбрый Эд де Морей, и такое скрещение судеб я хотел выпросить у Всемогущего Господа в те мгновения, когда под моими стопами займется пламя.

Так я не сдержался и увидел перед собой Фьямметту, прелестную сестренку доблестного Гвидо Буондельвенто.

Так я и остолбенел вновь, увидев ее вовсе не внутренним взором, а самыми что ни на есть плотскими очами.

Она смотрела на меня из толпы. В ее огромных глазах бушевало море скорби и невыразимой муки.

Стражники вновь подтолкнули меня, и я пошел дальше, кося взглядом вбок и замечая, как крепкая рука высовывается между парижскими зеваками, обхватывает Фьямметту и затаскивает в глубину толпы, а на месте Фьямметты появляется не только хитрое, раскрасневшееся лицо Гвидо, но и - весь он сам, в полный рост, одетый простым суконщиком.

"Это сновидение становится все забавнее",- подумал я, боясь окосеть вовсе, хотя такой недостаток теперь вряд ли бы мог помешать моим честолюбивым замыслам на будущее.

Между тем, Гвидо Буондельвенто, призрак или человек во плоти, расталкивая зевак и потому живо поспевая следом, моргал то одним глазом, то другим, корчил страшные рожи и скалился.

Наконец я догадался, что он так указывает мне взглянуть и на другую сторону, направо. Осторожно повернув голову, я в самом деле коекого приметил: я приметил каких-то не менее упрямых людей, столь же резво просачивавшихся сквозь толпу, и наконец из этого настойчивого потока серых одежд мне подмигнуло мое собственное, чуть, впрочем, искаженное отражение.

Только теперь я окончательно уверовал, что это назойливое движение воспоминаний воплощается наяву, ибо Тибальдо Сентилья никогда не снился мне раньше и почемуто мне всегда казалось, что ему не суждено вовсе проникнуть в мои сны.

"Не хватало теперь появиться только Акисе и Эду де Морею,- с какой-то безумной иронией подумал я.- Если Эд и Акиса появятся, то тогда на этой мерзкой дороге может произойти вообще все что угодно, даже такое, что лучше было бы променять на самый медленный огонь и на все самые мучительные яды, вместе взятые".

Так я, оставив мысли о Великом Магистре, о вине и невиновности, о правде и лжи, о чести и бесчестии, нашел себе новый повод для тяжелых, лихорадочных раздумий.

Теперь я положил себе не оглядываться ни вправо, ни влево и молиться за всех добрых людей подряд.

Между тем, процессия достигла моста, и стража отсекла от него возроптавшую толпу, а затем разделила саму процессию на две части.

Все-таки позволив себе оглядеться, я уразумел замысел короля.

Вблизи, почти на самом берегу, возвышался один помост с деревянной осью, торчащей в небо, а вдалеке, на острове Сите, возвышались два таких помоста.

Даже если бы Старый Жак, которого вскоре должны были охватить там, за рекой, безжалостные языки пламени, и переменил бы наконец свою волю, видя мучения того, кто сдержал свое слово, данное Великому Магистру Ордена, и выкрикнул бы заветное слово, то оно уже вряд ли долетело бы до безымянного графа де Ту.

Король решил разъять мельничное колесо и жернов, дабы они каким-то чудом не завертелись над высохшим руслом.

К тому же Филипп от Капетингов явно не хотел подпускать слишком большую толпу горожан к возведенному на костер Великому Магистру. Какие-то люди в одеяниях знати и простонародья были видны на островке, но, что это были за люди и на каком языке они говорили между собой, сказать было трудно.

Таким образом, горячей забавой для всего народа должен