Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Мудро писал М. Пришвин: «...вот как отлично это придумано — устроить нам жизнь каждому у нас так, чтобы не очень долго жилось и нельзя никак успеть все захватить самому, все без остатка, отчего каждому из нас и представляется мир бесконечным в своем разнообразии» («Первый зазимок»).

Представить себе состояние человека, который родился в первом веке и дожил в здравом рассудке до наших дней (как придорожный камень, как ручей). Он все знает и ничего не хочет.

У меня не было сил записать по-настоящему, с необходимой строгостью и точностью все «вышеизложенное». Я пропустил самое главное — все, что связано с работой, творческой работой человека. Без этого все рассуждения на предыдущих страницах — пустышка.

Там, где говорю о наслаждении, обязательно связать это с работой; то есть надо говорить о наслаждении как о результате творческой работы. Наслаждение синхронно с работой (так должно быть в идеале, когда работа — любимое дело) и увенчивается ощущением полной свободы при завершении работы. (Слабо, продумать на досуге.)

Человек и человечество не сходят с ума от всех ужасов жизни, потому что в нас автоматически работают психофизические предохранители, разного рода барьеры и фильтры. Предохранительные «пробки» постепенно одна за другой сгорают, организм изнашивается, человек стареет, но не сходит с ума.

Воспитание детей у нас еще варварски кустарно. А сейчас, на фронте, об этом просто стыдно говорить.

Немцы усиленно забрасывают нас листовками двух вариантов. В первом — шулерство. Цитируют Ленина: «Долой войну!», «Братайтесь!», притягивая к нашим дням то, что Ленин сказал о войне 1914—1918 гг.

Во втором варианте — вас, мол, обманывают: говорили, что достаточно освободить только свою территорию, а теперь ведут на Румынию, призывают идти в Европу.

Чей путь мы собою теперь устилаем!

Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут!

(Багрицкий)

Первобытный человек был меньше подвержен душевным страданиям и более вынослив к физическим. Культура неизмеримо широко развернула скрытые в человеке возможности, однако вместе с этим она и увеличила страдания человека, сделала его более чувствительным к ним.

Сегодня опять разговор с Кобликом на «философском камне», у излучины речушки Милья.

Он спросил меня, глядя на одуванчики, почему-то цветущие так поздно, или, может быть, это уже второе цветение:

— А что это за цветы, вот эти желтые?

— Одуванчики. Им бы надо цвести в мае, а иногда даже в апреле.

Коблик очень удивился:

— Но ведь нормальные одуванчики — это пух, это белые шарики!

— Да, да, когда одуванчики отцветут —получатся седые, белые шарики.

Он удивился еще больше:

— Значит, цветы тоже седеют?!

Саперы пилят бревна для лежневки. Звук пилы напоминает хриплое дыхание загнанной лошади.

В ночь с 1-е на 2-е прощался с Тележниковым.

Тележникова я понимаю не до конца. Работая над романом, я еще много буду о нем думать, уточнять эту фигуру. В армии у него нет человека, с которым бы он был близок. Скрытен.

Утреннее серое лицо еще не умывшегося человека.

«Заигрывающие орудия», заманивающие танки противника под огонь артиллерийских засад.

6 июня 1944 г.

Союзники высадились во Франции.

Свершилось! Вот это и есть то самое, чего мы все ждали с 1942 года. Второй фронт открыт! Это тоже наша победа! Своим подвигом мы вынудили их открыть второй фронт!

8 июня.

Верхом в отдел кадров, там мне вручили орден Красной Звезды.

Поразительная по красоте дорога, мимо Копылова, Ополья, через небольшой, крутой хребет, поросший лесом.

В лесу на фоне темных сосен хорошо выделяются лакированные светлые листья берез: они еще младенчески липкие, покорные, как бы еще не совсем проснувшиеся. Весь лес убран светлыми свечками молодых побегов, поставленных на каждой веточке каждой сосны.

Попрощался с командармом, «генерал-солдатом» Поро-стаевым. Чудесный человек. По складу простецкого, русского характера в нем есть что-то общее с Сашей Королевым. После ранения он стал еще проще. Командует армией, а генерала осталось в нем еще меньше — заметнее обнажился солдат. Никогда никого не перебьет — внимательно выслушает. По-прежнему стрижется наголо, но волос у него еще крепкий и густо пробивается вместе с сединой — голова словно посыпана солью с перцем.

Простота и доступность Поростаева давно уже всем известны,— я смог доехать верхом до самого порога его жилища, ни один часовой не протестовал. Живет «генерал-солдат» в маленькой, как в сказке, избушечке. Но саперы постарались: сруб сложен из толстенных бревен столетних елей, чисто ошкуренных, белых как кость. Здесь, у порога, я и привязал свой четвероногий транспорт к оставленной для маскировки елке.

Никто из командиров не был со мной так откровенен, как Поростаев. Не прошло бесследно то, что я жил вместе с ним в мокром блиндаже во время операции под Великим Селом и несколько суток гостил у него в Кузьмине, когда шли бои за Коровитчино.

Дружелюбно со мной поздоровавшись и ни о чем не расспрашивая, словно мы с ним виделись только вчера, Поростаев подошел к большой — во всю стену — карте, на которую падал свет из окна. Глядя на нее, он спросил меня, как если бы это была не карта, а перед ним стояли в строю живые люди: •

— Вы замечаете, как изменились во время войны командиры и политработники, как возросло в Красной Армии воинское мастерство?

Я молчал. Он продолжал, стоя ко мне вполоборота и не спуская глаз с карты:

— У нас с вами есть опасность, как бы вам это сказать... Когда речь идет об истории...

Я понимал, что он не хочет меня чем-нибудь задеть, обидеть и подыскивает какое-нибудь нейтральное выражение. Идя ему на помощь, я сказал:

— Мы слишком долго сидели в лесу, в болоте.

— Вот именно! У нас с вами есть опасность на все смотреть с точки зрения лягушачьей перспективы. Бытие определяет сознание, а наше бытие — болотная сидячка. Давайте расправим крылья и поширяем над просторами нашей Родины. Пока мы здесь топчемся, немцы отброшены на Запад от Волги и Терека на сотни километров. Любопытные сравнения получаются, если считать по летним кампаниям. Очень любопытные. Летом сорок первого года немцы наступали на всех фронтах и дошли до Москвы. А летом сорок второго года враг мог наступать только на одном южном стратегическом направлении — в пять раз меньше, чем в сорок первом, и продвинулся на восток вдвое меньше. Теперь