Плачь, Маргарита - Елена Евгеньевна Съянова

— Что значит «иной стиль»? — не унимался Роберт. — Когда ты вопишь: «Прочь, подонки! Бей их в толстые животы!» — это всегда нравится.

Геббельс сердито покраснел.

— В Берлине мог бы остаться Альфред Розенберг. Его академический стиль — достаточный противовес, — сказал Рудольф.

— Ты не знаешь, Отто встречается с братом? — обратился Геббельс к Гессу. — У меня данных нет.

— Думаю, братья общаются.

— Мне этот альянс как кость в горле, — заметил Гитлер. — Но до каких пределов способно простираться лицемерие?! Публично отмежевываться от брата, объявлять себя борцом за чистоту партийных рядов, клясться мне в любви чуть не ежедневно, как будто я без этого не усну, а после мирно обниматься с братцем и обсуждать здоровье тетушки! Не понимаю!

— Иные люди разделяют себя как бы на две сущности и тем самым поддерживают внутренний баланс, — заметил Геринг.

— Вот это я и называю лицемерием!

— Опять Штрассер. Все время Штрассер, — проворчал Пуци. — Страшнее Отто зверя нет! А может, у кого-то другое что в горле застряло.

Гитлер сделал протестующее движение. Любого из присутствующих это остановило бы, но не Пуци.

— Среди нас, конечно, лицемеров нет, но есть чересчур принципиальные, — продолжал тот, прищурившись на Гесса. — Вместо того чтобы открыто заявить о недоверии кому-либо, они начинают проталкивать своих людей.

— Это едва ли в твоей компетенции, Эрнст, — заметил Геринг.

— У нас с тобой по десять лет партийного стажа, Герман, так что едва ли существуют вопросы, которые вне нашей компетенции.

— Если своя гвардия есть у партии, то она должна быть и у фюрера! — прямо заявил Лей.

— А это не лицемерие?

— Почему лицемерие?.. — Лей был сильно раздражен и с трудом сдержался, отчасти из-за присутствия фюрера, отчасти благодаря ладони Гесса, которую тот мягко положил на его руку. — Вообще речь теперь не о том!

— Нет, о том, Роберт! — не унимался Ганфштенгль. — Если уж тут заговорили о двух сущностях… Официальным заместителем фюрера по партии является Грегор Штрассер, но фактическим — Рудольф. Официально нас охраняют штурмовики Рема, но фактически… я все более ощущаю присутствие некоей мистической силы… — Он снова уставился на Гесса. — Может быть, ты объяснишь мне, кто дал Гиммлеру столько полномочий?

— Я! — отрезал фюрер. — Я целиком доверяю присутствующим и потому скажу прямо: мое доверие к штурмовикам уменьшается обратно пропорционально полномочиям Гиммлера.

— Ну тогда кое у кого есть все основания утопить моего тезку Рема в ведре, — усмехнулся Пуци в сторону Лея, подтолкнувшего фюрера к подобной прямоте, — а коричневых переодеть в черное. Хотя, конечно, коричневый кое-кому больше идет — к цвету глаз.

— Глупо, Эрнст, — проворчал Лей.

— Я могу задать неофициальный вопрос?

— Какой вопрос, черт тебя подери? — рявкнул Гитлер.

— Может быть, у меня как у шефа зарубежного агентства печати и твоего пресс-секретаря тоже появился дублер, некая параллельная структура? А я хлопаю ушами, как какой-нибудь Штрассер или наивный Рем, которого выманили из Боливии…

— Спи спокойно, Эрнст! Если бы у тебя появился дублер, он заявил бы о себе, как всякий новорожденный, громким криком, — усмехнулся Геббельс.

— Адольф, позволь ответить мне, поскольку пафос нашего товарища с десятилетним стажем направлен против меня, — сдержанно обратился Гесс к Гитлеру, который начал тяжело дышать. — Создание любых структур — параллельных, перпендикулярных или пересекающихся — есть право фюрера или того лица, которому он это право передаст. Моя обязанность состоит прежде всего в скучной необходимости об этом напоминать.

— Ну, тут тебе дублер не нужен, Руди! Тут ты ас!

— Тогда чего ты ко мне цепляешься?

— А к кому мне цепляться? К тому, кто первым упомянул здесь о лицемерии?

— Если для тебя это красная тряпка, Эрнст, то разберись прежде с самим собой.

— Я так и сделаю, — буркнул Ганфштенгль.

— Вернемся к нашим баранам, — предложил невозмутимый Геринг, ясно видевший напряжение Гитлера. — Мой фюрер, сегодня, как мы и планировали, я должен подвергнуть стилистической корректировке некоторые пункты программы, которые следует передать в печать — в частности и через наше зарубежное агентство. Итак?

Гитлер кивнул. Геринг начал излагать. Стилистическую правку вносили Геббельс и Розенберг. Гесс и Лей молчали. Потому, должно быть, дело продвигалось быстро.

— Голова болит до тошноты, — пожаловался Гесс перед поздним ужином. — Я, пожалуй, пойду спать.

— Может быть, прогуляемся? — предложил Гитлер. — Дождь перестал.

Они не свернули на тропинку, ведущую в сосновую рощицу, а пошли вниз по склону. Терпкий смолистый дух доносился и сюда. Сквозь прореху на небе подмигивала одинокая звезда.

Адольф молчал, поглядывая на друга, который кутался в теплый плащ. Он хотел уже предложить вернуться, как вдруг Гесс прервал молчание:

— Почему ты допускаешь эти пингвиньи базары?

— Меня и так упрекают, что я один не закрываю рта, — усмехнулся Гитлер.

— Необходим четкий регламент. Позволь, я этим займусь.

Они спустились немного по холму туда, где расчищали участок для сада, вместо которого пока торчало три десятка хворостин. Берта унеслась еще ниже и исчезла, слышно было только ее довольное фырканье.

— Что она там? — поинтересовался Адольф.

— Да натирается какой-нибудь дрянью. Берта, ко мне! — позвал Гесс. — Берта! Купаться!

Через несколько секунд из темноты показалась овчарка — она ползла на брюхе и поскуливала.

— Что это с ней? — испугался за любимицу Адольф.

— А это она мыться не любит. Эльза, если унюхает что-нибудь, сразу берется ее мыть своими эссенциями. Ладно, девочка, гулять! Мы никому не скажем.

Берта снова унеслась в темноту.

— Эльза тебе не говорила, согласилась она взять с собой Ангелику? — спросил Адольф.

— Куда? Ах, это… Не знаю. Я спрошу

— Руди, а почему ты… меня никогда не спросишь… — Он запнулся, но Рудольф понял:

— Я не считал себя вправе.

— Какое право?! Я бы мог спросить тебя о чем угодно.

— Я прочитал твою записку… Неужели так серьезно?

— Что? Наши ссоры или мои чувства?

— Я бы не спрашивал о ссорах, если бы не догадывался о чувствах.

— Это какое-то безумие… Почему ты не спросишь, что я собираюсь делать с ним?

— Что ты собираешься делать с ним?

— А что ты посоветуешь?

— Адольф, разве можно…

— Можно, можно, черт подери! Если я сам решить не в состоянии! А результат, как ты это назвал, — пингвиньи базары!

— Но чего ты сам хочешь?

— Хочу, чтоб была моею! Хочу жениться на ней. Вспомни всех дур, которые ко мне липли! В первый раз хочу жениться! Хочу. — Он тяжело дышал, ожидая ответа.

Прошла минута, еще…

— Что же ты молчишь?

Гесс сильно потер виски.

— Я не знаю, чего ты ждешь от меня…

— Нет, знаешь! — Адольф внезапно так стиснул его локоть, что тот едва терпел боль. — Говори!

— Ты… не можешь жениться на ней.

Гитлер опустил