Франко. Самая подробная биография испанского диктатора, который четыре десятилетия единовластно правил страной - Пол Престон

Только что закончилась мировая война, и с добровольцами проблем не было. Двадцать седьмого сентября 1920 года Франко стал командиром первого батальона (primira bandera). Отложив осуществление планов пожить рядом с Кармен Поло, он 10 октября 1920 года на пароме «Алхесирас» вместе с первыми двумя сотнями наемников – сборищем отбросов общества, жестоких, а то и просто жалких людишек – покинул берега Испании. Среди них были и обычные уголовники, включая иностранцев, ветеранов войны, которые не смогли приспособиться к мирной жизни, и активные участники социальных беспорядков в Барселоне. Низенький, хрупкий, бледный двадцативосьмилетний майор Франко со своим высоким голосом не очень походил на человека, который сумел бы совладать с такой бандой.

Смерть была манией Миляна Астрая. Для своих рекрутов он не видел другой стези, как сражаться и погибать. Милян и Франко через всю жизнь пронесли милое их сердцам романтическое представление о Легионе как о последней возможности, предоставленной отбросам общества найти искупление через дисциплину, преодоление трудностей, борьбу и смерть. Это прослеживается в «Дневнике одного батальона» (Diario de una bandera), написанном Франко в первые два года существования Легиона и представлявшем любопытную смесь сентиментальности, духа романтических приключений и полного равнодушия к проявлениям всего звериного в человеке. В своей приветственной речи перед первыми рекрутами истеричный Милян сказал им, что, как воры и убийцы, они были обречены, и только вступление в Легион спасло их. Все более распаляясь, он предложил им новую жизнь, но платой за нее все равно должна была стать смерть. Он назвал наемников «женихами смерти» (los novias de muerto)[111]. В Легионе царил дух жестокости и бесчеловечности, и Франко полностью нес за это свою долю ответственности, хотя внешне он проявлял себя достаточно сдержанно. Дисциплина в Легионе была жесточайшая. Расстрелять могли не только за дезертирство, но и за незначительные нарушения дисциплины[112]. Пока Франко был заместителем Миляна Астрая, он не позволял себе непослушания, недисциплинированности или нелояльности по отношению к командиру, хотя искушение воспротивиться воле этого маньяка бывало, и весьма сильное[113].

По прибытии в Сеуту легионеры всю ночь терроризировали город. От их рук погибли проститутка и капрал гражданской гвардии. При попытке оказать сопротивление убийцам были застрелены еще двое[114]. Франко вынужден был перебросить свой батальон в Дар-Риффьен, где на восстановленной старинной арке вывели надпись: «Легионеры – в бой, легионеры – вперед навстречу смерти» (Legionerios a luchar, legionarios a morir).

В Африку они прибыли в трудное время. Беренгер приступил к реализации второй части своего плана оккупации. Четырнадцатого октября 1920 года испанские войска заняли базу эль-Райсуни – живописный горный городок Ксауэн. Для местных жителей Ксауэн был священным городом, «городом таинств». Спрятанный в горном ущелье, этот город-крепость был практически неприступен. Его захватили почти без потерь благодаря одному арабисту – полковнику Альберто Кастро Хироне, который вошел в город переодетым в торговца древесным углем и путем угроз и подкупа убедил местную верхушку сдаться[115]. Однако промышлявшие налетами на конвои с товарами племена на территории между Ксауэном и Тетуаном воспротивились такому исходу, и вскоре испанцам пришлось проводить дорогостоящие полицейские операции. Спустя неделю по прибытии легионеры Франко были направлены в Уад-Лау (Uad Lau) охранять дорогу, ведущую в Ксауэн.

Вскоре к Франко присоединились его закадычные друзья – двоюродный брат Пакон и Камило Алонсо Вега. Алонсо Веге было поручено создать ферму для снабжения батальона продуктами и построить приличные казармы. Создание фермы увенчалось большим успехом. Она не только обеспечивала подразделение свежим мясом и овощами, но и приносила прибыль. Франко организовал также устойчивую доставку в Дар-Риффьен чистой горной воды[116]. Здесь еще раз проявился его методичный подход к устройству лагерного быта и к ведению боевых действий. Теперь все его мысли были направлены только на решение военных вопросов. Спрятавшись в скорлупу человека, заботящегося исключительно об общественных нуждах, он явно не разделял чувств и аппетитов своих товарищей и стал известен как офицер «без страха, без женщин и без мессы» (Siu miedo, siu muheres y sin misa)[117]. Не имея интересов, не связанных напрямую с карьерой, занимаясь изучением местности, работой над картами и подготовкой к операциям, он добился, что его подразделение стало образцовым на общем фоне печально известных своей плохой дисциплиной, неэффективностью и низким моральным духом частей испанской армии.

Кроме того, малый рост Франко всегда вызывал у него желание навязать свою волю людям физически более внушительным и сильным; как бы компенсируя свою тщедушность, он отличался и завидным хладнокровием. Хотя Ми-лян Астрай и Франко жестоко карали за малейшие нарушения дисциплины, они закрывали глаза на зверства своих наемников в захваченных ими селениях. Отрубание голов пленникам и выставление их напоказ было обычным делом. Герцогиня де ла Виктория, филантропка, организовавшая команду добровольцев из сестер милосердия, в 1922 году в знак признательности от Легиона получила корзину роз, в центре были помещены два человеческих черепа[118]. На параде по случаю прибытия в Марокко в 1926 году диктатора генерала Примо де Риверы легионеры стояли с наколотыми на штыки человеческими головами[119]. Франко и его офицеры со временем стали гордиться жестокостью своих людей и радоваться их дурной славе. Ведь подобная репутация служила им своего рода оружием подавления непокорного населения колонии, и Франко сделал для себя на будущее выводы об исключительной эффективности террора. В своем «Дневнике одного батальона» он с отеческой теплотой пишет о звериной жестокости своих людей[120]. В Африке, как и потом во время Гражданской войны в Испании, он сквозь пальцы смотрел на убийства и надругательства над пленными. Мало сомнений в том, что годы, проведенные в обстановке нечеловеческой жестокости Легиона, внесли свой вклад в дегуманизацию личности Франко, но, возможно, он уже приехал в Африку настолько лишенным нормальной эмоциональной реакции, что его не трогала окружавшая жестокость. Еще когда Франко служил в «регуларес», один офицер, чуть старше его возрастом, Гонсало Кейпо де Льяно, был поражен той невозмутимостью, с какой Франко смотрел на жестокие избиения марокканских военнослужащих за пустяковые нарушения дисциплины[121]. Легкость, с которой он привык к зверствам своего нового войска, говорит об отсутствии у него всякой чувствительности, граничащем с внутренней пустотой. Это же объясняет и полную его невозмутимость, даже безмятежность, при использовании террора во время Гражданской войны