История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 4. Часть 1 - Луи Адольф Тьер

После боя передвинулись на Сален, где Виктор остановился на ночлег, хотя и получил приказ спешить в Монтро. Он хотел отправить в Монтро генерала Жерара, но войска Жерара были изнурены долгим маршем и двумя боями; авангард надлежало сформировать самому Виктору, обе дивизии которого не участвовали в бою. Маршал этого не сделал: он устал, был болен, подавлен и недоволен Наполеоном, упрекнувшим его в плохой обороне Сены, словом, страдал физически и морально, хотя на поле боя по-прежнему оставался храбрым офицером. Он заночевал в Салене, не дойдя одного лье до моста Монтро, где нас ждали великие результаты, если бы мы успевали за событиями.

Сокрушенный усталостью Наполеон остановился для недолгого отдыха в Нанжи, с намерением подняться, по обыкновению, среди ночи и отправить приказы, которые приходилось отправлять ночью, чтобы они успели прибыть по назначению к рассвету. В час ночи он встал и узнал, что Виктор остался в Салене. Гнев Наполеона был велик, ибо все полученные вечером донесения сообщали, что при отступлении неприятель принял меры, чтобы отстоять мосты в Ножане и Бре. Оставался мост в Монтро, и он был тем более важен, что переходом по нему можно было отрезать выдвинувшийся к Фонтенбло корпус Коллоредо и захватить разом 15–20 тысяч человек. Наполеон предписал Виктору немедленно снимать войска с бивака и мчаться в Монтро. Он приготовился к выдвижению и сам, а прежде чем пуститься в путь, предписал Удино и Макдональду захватить, если это будет возможно, Ножан и Бре, а если не получится, отходить к нему, Наполеону, чтобы дебушировать всем вместе через Монтро. Гвардия прибыла в Нанжи, и Наполеон приказал ей следовать за Виктором на Монтро.

В тот день ему пришлось принять решение, свидетельствовавшее о значительности недавних побед. По его прибытии вечером в Нанжи неожиданно появился граф Парр, адъютант князя Шварценберга, с предложением перемирия – перемирия, которое несколькими днями ранее Коленкур напрасно предлагал купить ценой жесточайших жертв! Отчего же союзники так скоро растеряли самоуверенность, надменность и жесткость и перешли к благоразумию и умеренности? Это в достаточной мере объяснялось свершившимися событиями и подтверждало значительность последних побед Наполеона. Государи, собравшиеся в Ножане вокруг Шварценберга и поначалу получавшие о Блюхере лишь туманные известия, вскоре узнали о размахе поражения, которое потерпел неистовый генерал, и, догадавшись о присутствии Наполеона по мощным атакам, которым сами только что подверглись, пришли к решениям более умеренным.

Богемская армия находилась в весьма опасном положении, ибо выдвигалась фронтом на линии сражения более чем в двадцать лье, от Ножана до Фонтенбло, и две из четырех ее колонн рисковали быть окруженными и уничтоженными, если Наполеон опередит их на переходе через Сену. Остановить его было необходимо, и Шварценберг пренебрег доводами сторонников беспощадной войны и задумал отправить к Наполеону адъютанта с предложением перемирия. Он говорил, что Наполеон, очевидно, потому ведет столь активные боевые действия, что не знает о том, что происходит в Шатийоне, где временно приостановленные заседания возобновились на условиях, принятых самим Коленкуром, и через несколько часов, вероятно, уже станет известно о подписании предварительного мирного договора. Подобное утверждение было либо обманом, либо наивностью. Коленкур не принял оскорбительного предложения союзников, а только конфиденциально осведомился у Меттерниха, может ли его согласие повлечь приостановление военных действий. К тому же он задавал этот вопрос после сражения в Ла-Ротьере, в минуту отчаяния. Однако предположение о том, что после боев в Шампобере, Монмирае, Шато-Тьерри, Вошане, Мормане и Вильнёве Наполеон согласится на возврат Франции к старым границам, да еще откажется от участия в дальнейшей судьбе Италии, Германии, Голландии и Польши, означало необычайную самонадеянность, равную той, какую мы не раз ставили в упрек ему самому.

Однако именно такое предложение и доставил адъютант Шварценберга во французскую штаб-квартиру. Наполеону предлагали остановиться в победном шествии и принять собственное унижение и унижение Франции! Поэтому он с иронической улыбкой выслушал известие о прибытии посланца коалиции; не захотел допустить его до себя, но согласился принять письмо от Шварценберга, сказав, что ответит на него позже. А ведь Наполеон даже не знал, на какого рода предложения ссылается князь! С трудом поддерживая сообщение с Коленкуром, от которого его отделяла вся Богемская армия, он пребывал в полнейшем неведении относительно того, что произошло в Шатийоне. Не знал о конфиденциальном письме Коленкура Меттерниху; о том, что оно было выдано за официальное и разглашено, и союзники потребовали от Франции не только возврата к границам 1790 года, но и отказа от роли европейской державы. Все эти подробности были Наполеону неведомы, иначе он оказал бы австрийскому посланцу совсем иной прием. Он не подозревал об условиях мира, видя в предложениях союзников только желание остановить его победоносное шествие и, даже если бы ему предложили нечто более приемлемое, он не вложил бы победоносный меч в ножны в ту минуту, когда мог переменить ход событий решающей победой.

Наполеон решил повременить с ответом и продолжать движение. Опасаясь, однако, как бы Коленкур, чей разум находился во власти жестоких тревог и чье общество в Шатийоне состояло исключительно из врагов, скрывавших от него наши успехи, не уступил наваждению и не использовал слишком широко свои полномочия, Наполеон написал ему сначала следующее письмо:

«Нанжи, 18 февраля.

Я дал вам карт-бланш, чтобы спасти Париж и избежать сражения, которое могло стать последней надеждой нации. Сражение состоялось; Провидение благословило наше оружие. Я взял 30–40 тысяч пленных, захватил 200 орудий и множество генералов и почти без единого выстрела уничтожил несколько армий. Вчера я отрезал первый кусок от армии князя Шварценберга, которую надеюсь уничтожить прежде, чем она отойдет за наши границы. Ваше поведение должно быть таким же; вы должны делать всё ради мира, но не подписывать ничего без моего приказа, потому что я один знаю, каково положение. Я желаю только прочного и почетного мира, а он может быть таковым только на условиях, предложенных во Франкфурте. Если бы союзники приняли ваши предложения, 9-го не было бы сражения и мне не пришлось бы испытывать фортуну в минуту, когда малейшая неудача может привести к гибели Франции. Я хочу мира, но мир не должен навязывать Франции условия еще более унизительные, чем франкфуртские. Мое положение теперь более выгодно, нежели в то время, когда союзники были во Франкфурте; они могли бросать мне вызов, я не имел преимуществ перед ними, и они были далеко от моей территории. Теперь всё иначе. И я готов прекратить военные действия и позволить неприятелям уйти восвояси,