Двоюродные братья - Иосиф Израилевич Рабин

радостью был этот изогнутый рог. Эти годы показались Шие близкими и хорошими, он сам не знал, о чем теперь тоскует: о том ли, что эти годы ушли, или о том, что они уже больше не вернутся. Ему стало еще тяжелее, и он вспомнил, что один раз в своей жизни постился. Это было в Тише бей Ов11. Он был мальчиком и учился в хедере. Он громко и горько плакал, скорбя о разрушенном храме, и ему полегчало.

Он бормочет что-то, и рождается мотив в мозгу и уносит грусть вечера. И вот приходят слова...

В соленый океан человеческих слез...

Вливается кровавый поток...

Кровавый бедняцкий поток...

* * *

На дворе ночь. Шие кажется, что он видит в темноте девушку в белом платье, и ему хочется ласково и тихо гладить ее.

Потом все исчезает. Широко раскрытыми глазами он всматривается в темный потолок.

Наутро он спокоен.

Правда, он помнит песни, которые распевал вчера, рог, но Шие смеется над собой, что поддался настроениям. По тюрьме и ссылке он знает, что надо бороться с такими настроениями: они медленно вкрадываются, но надолго овладевают. Он трезво знает, что годы детства преследуют его, что эти годы грузом давят и что каждый из его товарищей ощущает тяжесть прошлого.

Из окошка виднеется колючая проволока, которой огорожена площадь.

Однажды Шие пришло в голову, что если соединить по две проволоки, то сквозь образовавшийся можно будет свободно и сбежать. Он тотчас снял веревки со своих ботинок. Спрятал в карман. Что делать дальше, он не зная. Лоб его покрылся потом, как после тяжелой работы, и Шие ощутил усталость и голод.

* * *

Илья снова слушал Лию. Они долго расхаживали, а Илья слушал и молчал.

— Что вы молчите, Илья? Вы должны что-нибудь сделать, он на вашем месте...

Илья подался вперед.

— Я на своем месте сделаю не меньше, нежели он на моем. Здесь дело в не разговорах, вы понимаете, товарищ Лия, что здесь дело не в разговорах, необходимо действовать.

Ее слова оскорбили его; ответив, он убедился, в необходимости что-то сделать, ему даже показалось, что он уже сейчас не сидит сложа руки. Лия же подумала — Илья что-то предпринимает, но об этом нельзя рассказывать. Илья вдруг сказал:

— Завтра все кончится, завтра его здесь уже не будет.

Может быть, он сказал это чувствуя, что она обрадуется. Она смотрит на него, как на героя.

— Завтра! Завтра я здесь буду. Завтра будет закончено? — подхватила Лия.

И перед уходом снова повторила то же самое.

Задумчиво подходил Илья к площади, огороженной колючей проволокой.

— Кто здесь?

— Я... переводчик...

Он подошел ближе. Солдат медленно шагал вдоль проволочных заграждений. Ночь безмолвствовала. Тишина и прохлада ранней осени. Илья закурил папиросу и остановился. Вторая спичка осветила шарф, которым была укутана шея солдата.

— Почему ты так укутался, разве тебе холодно?

— Болит горло.

Илья зажег третью спичку и вдруг вспомнил Лиину фразу:

«Я передушила бы всех немцев». Он громко произнес:

— Спокойной ночи!

Круто повернулся и пошел прочь, но вскоре вернулся.

— Будь осторожен со своим горлом, горло — нежная штука! Дай мне посмотреть, что с ним такое?

Когда он подходил к солдату, его сверлила неясная мысль. Руки дрожали.. Он шатался, как пьяный, и ничего не чувствовал...

И когда он покинул солдата, то был рад, что не задушил его. Он уже находил этому много оправданий. Наконец ведь и завтра он не опоздает...

Он ощутил, как иголки забегали по всему его телу. Он закутался в пальто, ему сделалось тепло и свободно.

Под вечер следующего дня он беспокойно ждал Лию. Он понимая, что его веселость не будет по-нята Лие, и веселое настроение рассеялось. Он спешил Навстречу Лие, рассказать ей, что надо потерпеть до завтра, что завтра ему все наверняка удастся. Но чем ближе подходил к месту свидания, тем сильнее хотелось свернуть с дороги и опоздать. Он так и сделал и гулял до позднего вечера. Ночью ему сказали, что девушка в белом приходила и спрашивала.

Его охватила досада, что они разминулись. Разве она не поймет, что лучше днем позже, лишь бы надежнее!

Он остался стоять возле двери дома, прислушиваясь, как падал на землю в густой темноте первый осенний дождь. Долго стоял он так, и ему казалось, что он считает капли, падающие ему на голову. Потом зашагал взад и вперед, безжалостно бичуя себя за то, что он безвольный, слабый, что не своей дорогой идет и что ему всегда хочется обогнать всех и бежать впереди.

С ленивой сонливостью качались деревья, сбрасывай капли дождя. Его охватила дрожь, он был теперь настолько чувствителен, что ему казалось, будто его думы и чувства разлетаются по унылым полям от беспокойного ветерка. Он пожалел себя и снова Подумал, что он, Илья, которого люди считают героем и ставят в пример, просто-напросто ничтожен. Он еще много раз будет обещать Лие спасти Шию, но это останется обещанием.

Он хотел избежать встречи с девушкой, но она пришла. Под ее взглядом, еще более укоризненным, нежели ее речи, ему стало жалко, что он в тот вечер не задушил солдата.

— Так вы ничего не сделаете, Илья? Зачем же вы обещали?

Он с жаром защищался, клянясь всеми еврейскими клятвами, что завтра его план осуществится. И если она хочет, он ей расскажет, и тогда она убедится, насколько несправедливы ее укоры.

— Обождите Лия, я его сейчас приведу. Прайда, еще несколько рано, но если вы мне не верите...

— Я верю, вам. Если теперь слишком рано, то лучше обождите, чтобы было надежнее. Но только уж сделайте это наверняка.

Илья ничего не ответил, он твердо решил. Быстрыми шагами направился он к площади с проволочными заграждениями, ему чудилось, что он слышит шаги постового, и все в нем дрожало.

Илья, подождите! — догнала его Лия. — Илья, я приготовила квартиру... это у одной вашей знакомой.

Она ждала, что он спросит, кто эта знакомая, но он молчал, и она продолжала.

— Она с вами мало знакома, но она помнит вас. Вы организовали забастовку у ее отца.

— Дочь Зальцмана?

— Да, привет вам, она хочет вас видеть.

* * *

На утро пришел новый постовой и от испуга выронил винтовку. У ворот лежал мертвый солдат. В проволоку были вплетены две веревки, болтавшиеся на ветру, а между проволоками зиял широкий проход.