Огонь. Она не твоя.... - Весела Костадинова

— Значит, был там, — бросила она с тенью удивления, которую не успела скрыть даже от самой себя. Под её идеально гладкой кожей что-то едва заметно дрогнуло — напряжение, не страх, но осторожность, как у игрока, неожиданно пойманного на просчёте.

— Разумеется, — Миита даже не попытался притвориться. — Я бываю там почти каждый год, ты же знаешь — мероприятие хоть и до зубовного скрежета протокольное, но всё ещё необходимо, чтобы держать руку на шее рынка. И, конечно, не мог пройти мимо твоего выступления. Скажу честно, был впечатлён. За каких-то семь лет — из ничего, из пепла, из шепота — создать одно из самых влиятельных в стране агентств, способных не только «отмыть» репутацию, но и перекроить чужую реальность в нужную форму…

— PR, Ярослав, — мягко, но с нажимом, перебила она, прищурив глаза. — Пиар. А не отмывание.

— Аля, — усмехнулся он, не скрывая удовольствия от игры. — Мы же свои. Почти.

Последнее слово повисло в воздухе с двойным смыслом. Она уловила его моментально и, сделав ещё один глоток, чуть склонила голову набок, будто разглядывала раритет, выставленный в музей — не с презрением, нет, с интересом, в котором перемешались и уважение, и воспоминания, и старая, вечно актуальная осторожность.

— Полагаю, — продолжил он, — из-за этого «почти» ты и здесь….

— Увы, Ярослав, — вздохнула женщина, — увы. Кровь — не водица…. К сожалению.

— Жаль… — протянул он, привычным жестом поправляя на руке Vacheron Constantin. — Я надеялся, что соскучилась…

Альбина выразительно посмотрела на Мииту, и оба снова синхронно улыбнулись друг другу. Долго молчали, глядя на медленно текущую реку.

— Зачем она тебе? — спросила Альбина наконец, и голос её прозвучал резко, как щелчок ножа о край тарелки.

— Она — моя внучка, — просто и не громко ответил Ярослав, глядя в глаза, не моргая.

— О которой ты не вспоминал семь лет, — парировала Альбина с ледяной точностью хирурга. — Семь лет, Ярослав. Ни письма, ни звонка, ни копейки. Только тень. И вдруг — «моя внучка»?

— У неё была мать, — пожал он плечами с деланной медлительностью. — Плохая, невыносимая, безответственная. Но — мать. Я не вмешивался.

— Что изменилось сейчас? У неё есть бабка. Живая. Глупая, да. Сломанная, возможно. Но — настоящая. И Настя её любит. А тебе… тебе этот ребёнок не нужен, Ярослав. Не ври себе. Не начинай старость с самообмана.

Он напрягся мгновенно, как спрут, ощутивший запах угрозы. Его расслабленная поза исчезла в одну секунду, словно сгорела под лучами внезапного яростного света. Он выпрямился, приблизился, и его глаза уже не улыбались. В них было что-то стальное, выточенное временем, страхами, кровью и привычкой к власти.

— Аля, если ты прилетела, чтобы говорить со мной об этом — можешь сразу собирать чемодан. Я девочку заберу. С согласия или без. Если понадобится — через суд. Если будет мешать твоя мать — её просто признают недееспособной. У меня есть всё, чтобы это произошло быстро и тихо. Она — моя кровь. Мне не нужны экспертизы, чтобы это знать. Думаю, ты и сама в этом убедилась, не так ли?

Альбина на секунду отвела глаза. Достаточно, чтобы он понял: да, поняла.

— Ярослав…. Я верну тебе все, что взяла у тебя моя мать…. Дай мне номер счета и деньги будут у тебя в течение получаса….

— Верю, малышка. Охотно верю. Но ты серьезно считаешь, что я это из-за полумиллиона делаю? Аль, не разочаровывай и не оскорбляй меня…. Это чревато, знаешь ли… — внезапно он накрыл горячей рукой ладонь женщины, властно переплетая их пальцы.

— Ярослав, я не ссориться пришла, а договариваться, — вздохнула Альбина, не забирая руку, чувствуя, как от властных прикосновений мурашки бегут у нее по спине.

— Не о чем договариваться, Альбина, — сухо отрезал он, и контраст с горячей ладонью был просто невыносим. — Вопрос решен и закрыт. Твоя семья достаточно поломала жизни моей семье. Больше этого не будет. Девочка — моя. Твоя мать не будет иметь к ней никакого отношения…. Я и близко ее к девчонке не подпущу. Она уже изуродовала двух дочерей, я не дам ей сделать это и с моей внучкой.

Внутри женщины поднималась ослепительная, ни с чем несравнимая ярость, но внешне у нее на лице и мускул не дернулся.

— Без вариантов, Ярослав?

— Без вариантов, Альбина. Девочка как-нибудь переживет разлуку, дети и не такое переживали….

— А если нет?

— У нее нет выбора. Переживет, — повторил он, холодно и расчетливо глядя в глаза женщины.

Она быстро забрала свою руку у него.

— Жаль, — коротко и хлестко бросила она.

— Не вставай у меня на пути, — темные глаза стали черными. — Аля, тебя я уважаю, но не вставай у меня на пути. Ты стала очень сильной, Альбина, но не здесь…. Здесь моя территория на которой у тебя нет власти… а я не хочу ломать тебя….

— Я услышала, Ярослав, — холодно ответила Альбина. — Я тебя хорошо услышала.

Миита молчал. Он потёр лицо ладонью, как будто пытался стереть с себя то, что только что сказал, но не мог. На его лице на миг появилась не привычная сила, не ледяное спокойствие и не властная уверенность, а усталость. Настоящая, глубокая, как у человека, который знает: всё могло бы быть иначе, но не будет.

— Не хотел тебя обидеть, — сказал он наконец. Голос прозвучал иначе: тише, глуше, как будто через усилие. — И не хочу расставаться на такой ноте…

Он замолчал, ожидая, даст ли она хоть намёк на ответ, на разрядку, на ту самую паузу, которая могла бы вернуть диалог в более мягкое русло. Но Альбина не двинулась. Не сделала ни одного лишнего жеста, не подалась вперёд и не отвела взгляда. Она просто смотрела. Смотрела, как на карту, в которой прочитывает возможные ходы. Не уходила, не бросала фразы напоследок — она слушала, дожимала, анализировала. Она хотела знать всё, что скрыто за этой попыткой примирения. Хотела понять до конца, в какую игру он играет.

— Вижу, — наконец проговорил он, переводя взгляд на её руку. — Носишь…

— Он напоминает мне, в каком мире я живу, Ярослав. — немного грустно отозвалась она, тоже посмотрев на браслет с кошками. — И с кем имею дело….

Мужчина усмехнулся одними уголками губ. Лёгкая, горькая улыбка без радости.

Он медленно покачал головой, будто в очередной раз убеждаясь, что с ней невозможно легко. Затем, без слов, протянул официанту карту, даже не взглянув на счёт. Всё происходило в молчании, где каждый жест был подчеркнуто прост,