Варварины сказки - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Но иногда во двор приходили незванные гости - Страсти. Они были не тени, не чудища, а живые, как люди, каждый со своим лицом, голосом и повадками. Фомушка их не боялся. Он встречал их, шлёп-шлёп, и говорил с ними просто, как рыбак дедушка Пётр, что ловит рыбу прямо в сеть, и хитро, как дядюшка Хармс, - обрывисто и с притчей: хлоп - и готово!

Первым ворвался Гнев. Это был здоровенный мужик с лицом красным, как спелый помидор. Глаза его сверкали, как угли в печи, волосы торчали, будто солома, а кулаки сжимались, как молоты. Он топал сапогами, отчего пыль поднималась тучей, и орал: «Я всё разломаю! Всех прогоню!». Изо рта его шёл пар, как от быка на морозе.

Фомушка остановился, посмотрел на него, прищурился и ткнул корочкой хлеба прямо в его широкий нос. «Эй, пыхтун гневливый! Ты как бочка пустая: стучишь, орёшь, а внутри - пустота!». Гнев зарычал, кулаки затряслись, но Фомушка рассмеялся, как колокольчик: «Не шуми, браток! Поставь засов на свой гнев: вдохни, помолись, подумай о добром. Станешь не быком разъярённым, а псом верным, что дом стережёт. Хлоп - и готово!». Гнев нахмурился, почесал красную щёку, буркнул: «Ладно, подумаю..» - и ушёл, ступая тише. Каркуша каркнул: «Кар-кар! Молодец!».

Тут прихрамало Сребролюбие - старичок тощий, с реденькой мышинной бородкой и глазами, как две медные монетки. Он тащил сундук, весь в золотых узорах, и звенел монетами: «Моё! Всё моё! Никому не дам!». Пальцы его дрожали, сжимая сундук, а спина горбилась, под этим грузом.

Фомушка нагнулся к нему, как к ребёнку, и сказал: «Эй, золотушный дед, в гробу карманов нет! Что толку от твоего сундука, если сердце пустое?». Он отломил крошку от корки и бросил Каркуше. «Вот мой сундук - крошка для друга. Поделись с голодным, дай милостыню, и твой сундук станет волшебным: чем больше даёшь, тем больше в нём!». Сребролюбие моргнул монетками, открыл сундук - а там вместо золота запорхали бабочки. Старичок засмеялся, впервые за сто лет, и пошёл прочь, лёгкий, как пёрышко.

Чревоугодие ввалилось, пыхтя, как паровоз. Это был толстяк с животом, как бочка, и щеками, что тряслись, как желе. В руках он держал пирог, огромный, с кремом и ягодами, и чавкал: «Ешь, пей, всё вкусное, ещё хочу!». Глаза его блестели от жадности, а пальцы были липкие от сахара.

Фомушка перекрестился - раз! - и сказал: «Животик твой - слуга хороший, но царь плохой. Накорми его крошкой - и хватит. Поблагодари за еду, помолись, и станешь лёгким, как птичка». Он отломил кусочек корки, съел и улыбнулся: «Ммм, сладко! Лучше твоего пирога». Чревоугодие почесал живот, пирог скукожился до яблочка, и толстяк ушёл, напевая: «Может, и правда, поменьше..». Каркуша клюнул яблочко и каркнул: «Вкусно!».

Гордость явилась, как королева. Высокая, в мантии из бархата, с золотой короной на голове. Она шагала важно, нос задрав, и говорила: «Я лучше всех! Все должны мне кланяться!». Глаза её смотрели сверху вниз, как с высокой башни.

Фомушка подпрыгнул - прыг! - и щёлкнул пальцами: «Пузырь мыльный, переливаешься красиво, а тронуть - хлоп, и лопнешь!». Гордость надула губы, но он засмеялся: «Кто выше всех, тот ближе к падению, как с яблони свалиться. А кто скромнее, тот ближе к чуду, к доброму Богу». Гордость фыркнула, но мантия её съёжилась, корона упала, и она ушла, краснея, как простая девчонка. Фомушка подмигнул: «Хлоп - и готово!».

Тщеславие закружилось, как молодой парень на ярмарке. В ярком кафтане, с пёрышками в шапке, он приплясывал: «Смотрите, какой я! Хвалите меня!». Глаза его бегали, ловя каждый взгляд, а улыбка сверкала, как фальшивая монета.

Фомушка сплюнул - пфф! - и сказал: «Хочешь аплодисментов? Вот тебе: хлоп-хлоп!». И захлопал в ладоши в пустоту. «Твои хлопки - как солома, сгорит. Делай добро тайно, чтоб небо видело, а люди нет. Тогда и крылья у тебя вырастут настоящие, не из цирковых перьев». Тщеславие остановилось, пёрышки осыпались, и парень убежал, пряча лицо.

Зависть вылезла из-за угла - девчонка тощая, с зелёными косичками и злым взглядом. Она грызла сухарик и шипела: «У всех всё лучше! У меня ничего!». Она косилась на цветы в саду, на чужую краюшку хлеба.

Фомушка сел рядом и сказал мягко: «Эй, зелёная косичка, радуйся чужому счастью - и оно станет твоим, как подарок. В большом доме добра всем хватит!». И шепнул: «Много комнат, много солнышка». Зависть бросила сухарик, улыбнулась, косички пожелтели, как подсолнухи, и она убежала, напевая.

Лень разлеглась в тёплой луже. Это был парень лохматый, в рубахе мятой, с сонными глазами. Он зевал: «Потом сделаю... Завтра..». Рядом квакала жаба, поддакивая.

Фомушка ткнул его ногой - тык! - и сказал: «Вставай, соня! Хоть один шажок сделай, хоть цветок понюхай - и силы придут, как волшебство». Лень пробурчала: «Завтра..». А он засмеялся: «Завтра - сказка, а нынче - дело! Хлоп - и вперёд!». Лень потянулся, встал и пошёл в сад, напевая.

Уныние сидело на камне - старушка в сером платке, с пустыми глазами. Она шептала: «Всё плохо, ничего не выйдет..». Лицо её было, как тучка перед дождём.

Фомушка сел рядом, захрустел корочкой: «Всё хорошо! Солнышко светит, Каркуша каркает, цветы пахнут. Слава Богу за всё!». И запел песенку, криво, но звонко. Уныние вздохнуло, платок посветлел, и старушка ушла, а на камне вырос цветок.

Последним встал Страх - великан с чёрной бородой, глазами, как ночь, и голосом, как гром: «Бойся! Всё пропало!». Его тень закрыла солнце.

Фомушка перекрестился - раз! - и сказал: «Ты тень, а у меня свет внутри. Ничего не случится без доброй воли». Страх съёжился, стал мухой, и Каркуша её - хап! - съел.

Фомушка поднял руки к небу: «Все Страсти я встретил! Они лают, шипят, но силы в них нет. Сила в доброте, в смехе, в молитве!». И пошёл, шлёп-шлёп. Каркуша каркал, солнце светило, душа пела.

Дети, если Страсти придут, встречайте их, с памятью о Боге, как Фомушка, с улыбкой и добрым сердцем. И они уйдут...

СОЛОВЕЙ СВЯТОЙ СОФИИ

Давным-давно, в той стране, где золотые купола храмов сияют под солнцем, как драгоценные жемчужины, а ночные звёзды шепчут древние тайны, стоял прекрасный храм святой Софии. Этот храм был