Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Бог — всегда внешний авторитет, Testimonium S. Spiriti — внутренний. Но у церковников внешний авторитет часто не Бог, а церковная организация и ее авторитет, а у нецерковников Test. S. Spiriti подменяется иногда самочувствием.

Эта религиозная типология изложена здесь схематично. В жизни отношение ι- и ε-соблазнов у каждого человека сложно: в одном отношении он может быть склонен к ι-соблазну, в другом — к ε-соблазну. Когда я у Стерлигова (и также у М. М[ейлаха]) спросил, как не Мария Египетская, а он подымается в церкви, ответ был настолько неопределенный, что, кроме самочувствия и Suggestion, я ничего не видел. Это ι-соблазн, хотя они церковники, значит, склонны к ε-соблазну.

У меня склонность к ι-соблазну, то есть к монофизитизму. В эросе чистый монофизитизм встречается, я думаю, редко. Например: «…анафема тому, кто не женится не ради святого девства, но потому что гнушается». Вообще всякая брезгливость, должно быть, монофизитский соблазн. Может, и педерастия.

Мой религиозный соблазн монофизитизма проявляется в слабости моей соборности, в некоммуникативности, в неумении слушать.

Чисто религиозно: так как я знаю и чувствую величайшее отвращение и омерзение к имманентизму, к которому может повести монофизитизм (например, Юнг), то, во-первых, во мне есть то, что я ненавижу, потому так и ненавижу, и, во-вторых, так как ненавижу и боюсь, то не меньше боюсь и ненавижу абсолютный экстенсивный нигилизм. Экстенсивный нигилизм — доведенное до предела несторианство, являющееся в результате банкротства монофизитизма, раскрывшегося как только душевный имманентизм. Это отчаяние и безнадежность от отвращения к имманентизму, заложенному в моем ветхом Адаме. Я живу между Сциллой и Харибдой, Сциллой душевного, монофизитского имманентизма и Харибдой абсолютного экстенсивного несторианского нигилизма. Мне одинаково ненавистны и страшны оба эти предельные состояния, но тенденция к обоим есть: первая — от природы, вторая от отвращения к моей природе, к ветхому Адаму во мне, от отвращения, даже брезгливости к себе самому. И здесь пересекаются несторианство с монофизитизмом, вернее, и в этом отвращении к несторианскому нигилизму я остаюсь монофизитом, потому что отвращение и брезгливость к себе — монофизитский соблазн. Отсутствие же ненависти (а не брезгливости) к себе — несторианский соблазн: отчасти он есть в православном благодушии.

То, что я назвал:

α, радикальностью, — может повлечь за собой уменьшение погрешности, чрезмерное преобладание порядка и единства за счет погрешности — тогда соблазн монофизитизма;

α, β, смелостью, — может повлечь за собою чрезмерное увеличение погрешности, разделение — тогда ε-соблазн несторианства.

Оба соблазна во всех формах — определенное противоположение, то есть два вида предельности; неопределенное отрицание каждого из них будет их противоречивым синтетическим тожеством — отсутствием соблазна.

Монофизитизм — пренебрежение второй заповедью — любви к ближнему, абстрактное преобладание первой. В моих вещах, я надеюсь, нет ни несторианства, ни монофизитизма, но всё же недостаточный интерес, иногда же абсолютное отсутствие интереса к телесному, к соборности, а также спинозистский акосмизм, тенденция к которому проявилась в практическом основоположении (Кр[итерий] IF) от склонности к монофизитизму.

Может, всякий грех — разделение небесного и земного, тогда несторианство в двух видах: чистое разделение — собственно несторианство: εε и абстрактное исключение земного — монофизитизм: ει.

23 октября. Сегодняшний день с самого начала, как пришла Т., — как сон. И сейчас, когда проводил Т., и всё, что было, было и вспоминается, как сон — хороший, пока была Т., плохой — сейчас, ощущение какого-то тупика, в который я зашел. Тупик сама жизнь.

24 октября. Вчера Т. показала мне свою запись: страшно одиночество, но еще страшнее быть в одиночестве вдвоем (со мною). Записано в марте 1967 г., значит еще до неслучайной случайности. Это уже моя вина с виною перед Т. Началась эта вина с середины 1950-х годов, может, даже с начала, вполне же оформилась, кажется, с 1956 или 1958 года.

Я нахожу здесь некоторые не зависящие от меня причины, как будто бы извиняющие меня. Но только «как будто бы». На самом деле mea culpa, mea magna culpa. Т. оставлена и поручена мне, а я увлекался алефами и пр.

И еще: когда после 16.Х.63 я почувствовал, что «нехорошо человеку быть одному без соответственного ему помощника», я искал соответственных помощников не там, где надо, поэтому и не находил. А мне дано было указание, кто может быть мне соответственным помощником, — когда я был у Т. после кладбища. Я же пренебрег этим указанием. Глупо говорить или думать, что было бы, если бы… Это не смиренномудрие. Случайность неслучайна, а виноват я.

5 ноября. Уже не раз я повторял себе слова апостола Павла: «праведный жив верой» — или хотя бы своей слабостью: «когда я немощен, я силен». Я слаб, потому и бросился к Т. Если бы я бросился к кому-либо другому, моя слабость была бы отречением и предательством всего, что я писал почти 50 лет. Но я бросился к Т., потому что она реальность нас пяти, энтелехия нас всех, особенно же Ш., Л. и моя. Тогда моя слабость — моя сила?

Не принять решения жить — может, это и значит: жить не на земле, но еще и не на небе? Не иметь где приклонить голову? Но ведь в Пухолово я имел где приклонить голову?

После опустошенного взгляда я действительно дошел до такого состояния, что уже не мог писать вещь. Это не значит, что я вообще не думал и не писал, полгода после взгляда, даже больше — месяцев 7, 8, — я писал, я записывал в этих тетрадях, но я действительно не понимал, зачем делать вещь; то, что я думал, я записывал, мне это нужно, если кому-нибудь будет интересно — когда-нибудь прочтет, но зачем делать вещь, отделывать? Стеклянного корабля уже нет.

Так было вначале и после 16.Х.63. Но затем несколько вещей сделал: «Взгляд», «Noli me tangere», «Три искушения», наконец, «Видение». И, сделав самую большую вещь — «Видение», потерял всякий интерес к деланию вещей, а через некоторое время стал иссякать и поток мыслей. Я понимал: что-то у меня неправильно, погрешность превысила допустимую норму. Тогда и случилась неслучайная случайность. Она именно случилась, помимо моей воли, тем более помимо Тамариной воли. Я даже не могу сказать точно, когда это было: первая запись в «Принадлежностях» — в начале декабря. Значит, случилось не позже ноября. Но в конце сентября я был у Т., а потом пошел к В. П.[Траугот]. Пока не выпил, мне было скучно. Когда же выпил и говорил, как