Совращенный поселянин. Жизнь отца моего - Никола Ретиф де ла Бретонн

«Любезный папа и любезная мама! Я родилась в 1687 году и, следовательно, многое видела на своем веку, но, поверьте, со дня моего рождения я никогда не наслаждалась жизнью так, как с вашим драгоценным сыном. Он столь кроток, обходителен, любезен... по чести я без ума от него. Благодаря ему, я подобно раку, пячусь назад, и молодею вместо того, чтобы стареть. Прощайте, папа и мама! Рука моя немного дрожит, но это от радости, ибо ею водит рука моего душки. Целую моих братьев и сестер, племянников и племянниц».

Видишь, любезный старшой, как она расположена ко мне. Пиши мне со следующей же почтой. Пользуйся моим кредитом как для себя, так и для наших родителей и знакомых. Остаюсь, и т. д.

P. S. Как поживают малютки, столь дорогие моему сердцу?

Мой адрес: господину Р*** де Л. Б., квартал Лувра, улица Демисен, собственный дом.

ПИСЬМО CLXXVIII

ОТ ГОДЭ К ЭДМОНУ

Игривый тон и весь дух этого письма показывают, как ловко Годэ управлял Эдмоном

Ну, что, любезный мой прапрадедушка, как твои загородные увеселения? Доволен ли ты мной? Я удерживаю здесь старуху и мою уродину, а тебя отправил, как будто против воли, в прелестный уголок и с кем? С четырьмя очаровательными женщинами! А сам мужественно составляю компанию представительнице прошлого столетия, ее дочери и другим археологическим древностям, которым место в коллекции графа де Келюса {105}.

Невзирая на это, держу пари, что я счастливее тебя! Ты не умеешь наслаждаться жизнью, а я во всем нахожу забавную сторону. Например, вчера я не без удовольствия производил изыскания в области любовных интриг доброго старого времени Людовика XIV: я сделал занятные открытия в живой летописи; почтенная женщина в раннем возрасте находилась при особе герцогини Фонтанж{106}. Она преподнесла мне удивительные факты и я получил подтверждение стиху Овидия, в котором идет речь о старухах: iste serendus ager[105]{107}. Здесь было бы уместно пародировать письмо твоей Зефиры[106], которое я недавно нашел у моей Лоры, и воскликнуть: «Ах, друг мой, сколь отрадно вызывать благодарность доброй старушки, всеми покинутой, и...»

(Продолжение этой пародии мы опускаем). По чести, порой я испытываю влечение даже к моей жене и после нашей свадьбы раза два-три готов был ее поцеловать, не будь желтого клыка, торчащего у нее изо рта, и здоровенной бородавки на носу, смахивающей на рог носорога.

Потолкуй немного с Лорой, покамест она с тобой за городом. Удивительно, что она принимает всерьез разыгрываемый нами фарс. Впрочем, при таких условиях развязка еще более обрадует ее.

А теперь согласись, милый мой, что нынешнее твое положение куда лучше положения актера, сочинителя или художника. Тебя встречают с почтением, наслаждения следуют за тобой по пятам, дружба оказывает тебе всевозможные услуги: если твои теперешние спутницы тебе надоели, скажи только слово, и я пришлю других.

Мне думается, письмо, которое я посоветовал тебе написать брату, произвело чудесное впечатление! Твои добряки, верно, очарованы стилем и дрожащим почерком моей прапрабабушки; после твоего отъезда я внушил ей, что она сама написала нелепые строки, которые я подсказал ей, и которые она даже не перечитала! Правда, она кается, что написала их после того, как за ужином хлебнула не в меру шампанского, и очень смущена этим. Я решил за ней приударить, я уже убедил ее, что она куда лучше своей внучки (а, может быть, так оно и есть). Таким путем, я отведаю вкус сушеных фруктов, подобно тому, как в свое время отведал зеленых плодов; думается, обе эти крайности не так уж соблазнительны. Но надлежит вкусить всего на свете.

Нынче должна прибыть почта из Бургундии; я не запечатаю этого письма, доколе не узнаю, пришел ли ответ от твоего брата и всецело ли подтвердились мои предположения; ибо кое в чем я вполне уверен...

Ей-ей я не ошибся, рассчитывая на успех! Я мог бы сам написать за них ответ. Прощай! И больше доверяй мне; главное — следуй моим советам в отношениях со своей драгоценной ханжой, госпожою Парангон, ибо я опасаюсь ее с тех пор, как д’Аррас имел глупость отослать ей письма, не посоветовавшись со мной. Неужто с нее недостаточно, что мы оставляем ей Юрсюль, чья заштопанная добродетель и подновленные прелести дают ей повод к пространным мизантропическим рассуждениям! Но на твоем месте, черт побери, я не доверял бы никому, кроме твоего друга, на все готового Годэ.

ПИСЬМО CLXXIX

ОТ ПЬЕРРО К ЭДМОНУ

По поводу двух несправедливостей. Я приношу жалобу Эдмону с предосудительной самонадеянностью

Мы были в горести, когда получили твое письмо, любезный Эдмон! Но теперь все слава богу! Ведь я не допускаю, чтобы добрая и богатая дама, на которой ты женился, пошла бы за тебя, не уверившись в тебе; и надобно было, чтобы произошло нечто славное и необычайное, чтобы заткнуть рты всем, кто говорил здесь о тебе дурное, — ведь мы стали посмешищем для наших сельчан, отец и мать со стыда опускали глаза и у них сердца прямо разрывались. Но теперь мы ходим с высоко поднятой головой. Вот я и решил воспользоваться твоим предложением и, как говорится в таких случаях, предлагаю на твое рассмотрение дело кузена Жако Бужа, которого обвиняют в подложной подписи. Вот как было дело. Должны были назначить прокурора в нашу округу, и надобно было подписать какую-то бумагу только для проформы вместо письмоводителя. Судья и податной инспектор велели Жако расписаться чужим именем, нужным для них, а он был еще совсем молокосос, было ему всего восемнадцать годков. И судья и податный инспектор оба померли, и на их место вступили другие. И вот враги Жако, чтобы его погубить, откопали бумагу с подложной подписью, а ты сам знаешь, в нашем сельском суде это дело примет дурной оборот; ведь если заплатить, так сойдет с рук нивесть что, а если нет, то раздуют из мухи слона.

Итак, поручаю тебе нашего родича: был он неопытный юнец, та бумажонка никому не во вред, жаль, не сожгли ее, на беду сохранилась она у секретаря.

Но хватит об этом, дружок. Перехожу к другому делу. Наши братья Жорже и Бертран только что понесли тяжелую потерю. Один из городских богачей отнял по суду у них лучший ихний виноградник, — он выиграл дело благодаря протекции, а братья не решаются обжаловать дело