Набоков: рисунок судьбы - Эстер Годинер

3 См. об этом: Долинин А. Комментарий… С. 72.

4 Набоков В. Дар. С. 170-171.

5 Там же. С. 171-172.

6 Там же. С. 184.

331

И, чуть ворча, часы идут.

«Щёлкая языком иногда и странно переводя дух перед боем»,1 – этой, с

нового абзаца фразой, завершившей стихи прозаической концовкой, поэзии

при этом нисколько не умалив, автор, зато, не упустил случая подбавить толи-ку излюбленного им антропоморфизма, – словно давая понять, что речь идёт

не просто о часах, а как бы о давнем, со своими привычками, слегка одышли-вом, но несомненном члене семьи.

И так в каждом, целиком или фрагментарно приведённом стихотворении

– интимно, подлинно воспроизведённое воспоминание о дорогих памяти и

сердцу впечатлениях: «В начале мученической ночи…» в ход шли шарады, сочинением и разгадыванием которых поочерёдно, через приоткрытую дверь, Фёдор обменивался с сестрой;2 поутру же вдохновение задавалось вопросом

истопника: «…дорос ли доверху огонь» в печке.3 Предметом описания могли

стать и амбивалентные впечатления о поездке к дантисту с размышлениями о

разнице психологического состояния по пути туда и обратно.4

Попутно, однако, сочинитель стихов тревожно фиксирует: «Год Семь»

(первая из так называемых «опорных дат» в романе) – семь лет назад Фёдор вынужден был покинуть родину,5 и вот: «…странное, странное происходит с памятью … воспоминание либо тает, либо приобретает мёртвый лоск … нам остаётся веер цветных открыток. Этому не поможет никакая поэзия».6 Не отдавая себе

в этом отчёта, повествователь фактически называет причину этого явления:

«…чужая сторона утратила дух заграничности, как своя перестала быть геогра-фической привычкой»,7 – то есть восприятие окружающего мира поневоле обретает черты маргинальности, пограничного, психологически сложного, болезненного состояния, вынужденного адаптироваться к условиям места физического обитания человека, мучимого ностальгией по родине и надеждой на возвращение.

Что же понуждает, спрашивает он себя, писать стихи о детстве, «если всё

равно пишу зря, промахиваясь словесно… Но не будем отчаиваться. Он говорит, что я настоящий поэт, – значит, стоило выходить на охоту».8 «Он» – воображаемый Фёдором его идеальный читатель-критик, за которым, понятно, кроется иронический, но поощряющий своего героя автор, – и Фёдор снова

1 Там же. С. 173.

2 Там же.

3 Там же. С. 174.

4 Там же. С. 173-176.

5 То есть весной 1920 года. См.: А. Долинин. Комментарий… С. 75.

6 Набоков В. Дар. С. 175.

7 Там же.

8 Там же. С. 176.

332

возвращается в свои охотничьи угодья, предоставляя нам возможность наблюдать сам процесс преобразования воспоминаний в стихи, что для непосвящённых без помощи специалиста порой крайне затруднительно, если не сказать –

невозможно: «Текст буквально нашпигован вызреваемыми строчками созидае-мых прямо у нас на глазах стихов. Следует обратить внимание на использование

Набоковым прозаической записи ещё не выкристаллизовавшихся до конца

фрагментов», – это свидетельство О.И. Федотов, исследователь поэтического

наследия Набокова, подтверждает множеством цитат, подпадающих под сознательно построенную, принятую в стихосложении метрическую систему, с явным преобладанием ямба.1 Так, например, вспоминая о «терниях городской зи-мы», Фёдор сетует: «…когда чулки шерстят в поджилках…», или упоминает

«двойной шипок крючка,/ когда тебе, расставившему руки, / застёгивают» мехо-вой воротник, и т.п.2 Кроме того, кое-где в стихах, что неудивительно, обнаруживаются «упражнения в ритмике à la Андрей Белый: «…когда меняется картина/ и в детской сумрачно горит/ рождественская скарлатина/ или пасхальный

дифтерит».3

«Весело ребятам бегать на морозце…»4 – а мы и не заметили сразу, как на

салазках повествователя снова ускользнули от куда-то подевавшегося рецензента, и вместе с Федей радуемся петербургской зиме:

Взлезть на помост, облитый блеском…

И напрасно сочинитель нарочито сетует, что «благонамеренная аллитера-ция» что-то не успела здесь объяснить,5 – её видно невооружённым глазом.

«Опишем», – так, раз за разом настойчиво повторяя этот призыв, обращается

Фёдор к своей памяти, снова перейдя на прозу и заново переживая: «Как мы с

Таней болели!». И здесь, на фоне темы детских болезней, в контрасте с ком-фортом тепла родного дома и материнской заботы, больной ребёнок оказывается в плену нагромождения видений, в которых ещё надо разобраться, развести по разные стороны злокозненный бред и проблески чего-то, что может

приоткрыться из тайн «потустороннего». Едва намеченная (но само слово уже

сказано!),6 эта метафизическая тема, тем не менее, истоками своими уходит в

детские ощущения, и впоследствии её развитие получит в мировоззрении

Набокова то значение, о котором напишет Вера Набокова в известном предисловии к посмертно изданному сборнику его стихов.

1 См об этом: Федотов О.И. Между Моцартом и Сальери… С. 340-341.

2 Федотов О.И. Там же. С. 340; Набоков В. Дар. С. 176.

3 Федотов О.И. Там же. С. 100; Набоков В. Дар. С. 178.

4 Набоков В. Дар. С. 176.

5 Там же. С. 177.

6 Там же. С. 178.

333

В этой связи рассказывается об уникальном случае, в стихи не включённом, когда едва пришедший в себя Фёдор – «Жар ночью схлынул, я выбрался

на сушу» – пережил то, что он сам назвал «припадком прозрения»: лёжа в постели и «лелея в себе невероятную ясность», он с мельчайшими деталями

мысленно отследил весь путь, проделанный матерью, чтобы купить и привезти

ему «рекламный гигант» фаберовского карандаша из витрины магазина на

Невском проспекте, на который он давно зарился, – с единственной ошибкой

его ясновидения: в сцене покупки карандаш показался ему