Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945 - Вера Павловна Фролова

Так или примерно так ответила я Джону. Я говорила и едва сдерживала слезы. Будет ли испорчена его жизнь – это еще под вопросом, а вот что касается моей – тут все ясно. Ведь мама оказалась права в своей ревнивой прозорливости – я действительно, кажется, люблю его. И даже не «кажется», а наверное люблю! И пусть кто-то упрекнет меня, что я легкомысленная, ветреная, несерьезная, пустая. Пусть. Пусть говорят, что любовь не приходит дважды, она приходит! Честно говоря, теперь я даже не знаю, не уверена, была ли она, эта любовь, с тем – сероглазым, с тем, кто, поверив однажды каким-то зряшным наговорам, сначала отверг меня, а потом еще и осудил жестоко бессмертными словами поэта. Была ли она, или я просто выдумала ее, подстегиваемая глупой ревностью, постоянно подогреваемая оскорбленным самолюбием?

Не было ее, этой любви, и с Робертом. Правда, однажды наступило что-то вроде наваждения, и я поверила на какой-то миг в возможность красивой сказки, но, к счастью, наваждение это быстро развеялось… Ах, стоит ли сейчас об этом? Теперь-то я точно люблю, – это чувство совсем не похоже на те, что я испытывала прежде. Оно пришло исподволь, незаметно и, наверное, оттого столь надежно-уверенное, радостно-спокойное. Да, теперь-то я точно люблю, и счастлива, и безмерно несчастлива этим, потому что сама разрушаю свою любовь. Я знаю это и ничего не могу поделать с собой, не могу поступить иначе.

– Дарлинг, ну, что ты? – Джон крепко сжал мою руку. – Если ты меня любишь, если ты действительно любишь меня, то нет и не должно быть для нас никаких проблем. Ничто не помешает мне, никто не удержит меня поехать вслед за тобой хоть на край света, быть там, где будешь ты. Твоя Родина станет моей Родиной, твой Бог – моим Богом… Но ведь ты все еще не ответила на мой главный вопрос. Не сказала – любишь ли меня?

– Пожалуйста, Джон… – Меня снова охватили тревожные, на этот раз иные, сомнения. Он сказал: «Поеду за тобой хоть на край света». А вдруг… А вдруг моя любимая всем сердцем, всеми клеточками души Россия не простит меня и действительно, как уже не раз пророчил Шмидт, с ходу сошлет за несовершённые проступки в страшные, за колючей проволокой лагеря, что сокрыты на болотных топях, или отправит на лесоповал, в глухую тайгу, на съедение гнусу. Вдруг я и на Родине окажусь вечным, проклятым Богом, судьбою и людьми изгоем. Что же будет тогда с ним, с Джоном? Я не знала, что сказать ему, лихорадочно искала слова. Наконец с трудом выдавила: – Прошу тебя, Джон, позволь мне пока ничего не ответить тебе. Я тоже… Ты мне действительно очень дорог, Джонни, но, пожалуйста, давай не будем сейчас об этом. Пусть все остается пока так, как есть, пусть мы останемся по-прежнему лишь друзьями. Давай дождемся окончания войны. В первый же день нашей свободы я сама начну этот разговор и тогда отвечу тебе. Обещаю.

– Ну что же. – Он прерывисто вздохнул. – Ну что же… Я готов ждать. Но ты должна быть уверена – у меня это очень серьезно. Понимаешь, я хочу быть с тобой, и поэтому меня не испугают ни расстояния, ни какие-то глобальные жизненные перемены.

Мы уже раз десять прошлись взад-вперед вдоль насыпи, а теперь стояли возле железнодорожного переезда под старым молчаливо-нахохленным дубом. Я безнадежно опаздывала. Эта проклятая ферма! Конечно, Гельб не дождался меня, ушел на вечернюю дойку один. Если Шмидт узнает о том, что я не выполнила его приказ, завтра не миновать грандиозного скандала. И один Бог только ведает, что мне предстоит еще сейчас выслушать от мамы! С утра исчезла из дома, ушла за нитками и сгинула…

– Провалились бы все ваши коровы вместе со Шмидтом! – с чувством произнес Джон. – Черт с ними! Не подохнут! Куда ты рвешься? Все равно здесь скоро все полетит в тартарары. Останься. Мы могли бы еще погулять с часок. – Он смотрел на меня с хмурой улыбкой. – Слушай, а ты, оказывается, упрямая и к тому же порядочная «спайк» – колючка. Чувствую, хлопот впереди мне с тобой не обобраться. Ну, ничего… Надеюсь, что мне удастся отшлифовать все твои шипы и ты станешь у меня как шелковая.

– Между прочим, ты тоже далеко не сахар, – сказала я в тон Джону. – Даже страшно представить, сколько труда мне пришлось бы приложить, чтобы из тебя, в конце концов, получился более-менее приличный человек.

Расставаясь, мы договорились, что я непременно приду к Степану в следующее воскресенье. Даже если нас опять погонят на окопы. А на неделе он пришлет ко мне Тольку с запиской.

Сейчас ночь уже на исходе, и я заканчиваю свою писанину. Рассказывать в подробностях о том, как прошел вечер, не буду – нет времени. Если коротко – все более-менее обошлось. Гельб, кажется, не в обиде на меня. Правда, он почти успел сделать всю основную работу, я помогла лишь ему с уборкой и с раздачей кормов. С мамой, конечно, все обстоит несколько сложнее. Правда, она так сильно рассердилась на меня, что опять решила демонстративно играть со мной «в молчанку». Мол, нечего ей тратить впустую слова… Мол, совсем я уже пропащая, если не вижу, куда качусь. А с нее – довольно! Она умывает руки!

Но это даже лучше – ее игнорирование «пропащей» дочери с «чистыми руками». По крайней мере, я без помех отсидела столько, сколько мне понадобилось, в своей кладовке. Без глухих «застеночных» выговоров и без нетерпеливого стука в дощатую перегородку. Конечно, век она не будет молчать, – завтра, вернее, уже сегодня, мне вновь предстоит выслушать увесистую порцию очередных нотаций о нравственности, долге и чести. Но ничего, – как-нибудь выдержу. Главное же… главное же, что я люблю и любима. Любима и люблю.

За окном, там, на Востоке, где за многие-многие сотни верст раскинулась Россия, черное ночное небо над горизонтом заметно посветлело, а звезды утратили свою медную яркость… Моя далекая, моя славная, многострадальная Родина, я счастлива тем, что ты есть у меня, что ты всегда в моем сердце. И что бы со мной ни случилось в жизни – верь, я никогда не разлюблю тебя, никогда и не изменю тебе. Верь мне.

А голубая полоска над горизонтом, над темным бангеровским лесом, все ширится и ширится. И звезды неслышно гаснут одна за другой, спешат на дневной