«Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона - Пётр Казарновский

Герой Аронзона ищет и страшится конца, но не обязательно в виде смерти, конец может предстать в виде все большего торжества вечности. «В тягость роскошь мне твоя, / О бессмысленная вечность!» – переписывает поэт стихи Баратынского, сопровождая их комментарием: «…вот на что уходит моя жизнь» (из вариантов текста «Размышления от десятой ночи сентября», № 300. Т. 2. С. 264), должно быть, имея в виду и переписывание, повторение уже до него сказанного.

Для Аронзона смерть – это скорее начало (не промежуток и тем более не пауза!), начало в том смысле, что к нему это, по словам вдовы поэта, «основное событие» отсылает, но это никак не окаменение; наоборот – импульс к новому, обновляющемуся, движению, причем внутреннему, глубинному, ищущему приобщения к порождающему Ничто. Таким образом, следует говорить об одном из центральных смысловых компонентов этого поэтического мира, помогающем Аронзону выстроить цельную художественную метафизику. Как у Хлебникова «сознание соединяет времена вместе, как кресло и стулья гостиной» [Хлебников 2004: 122], так у Аронзона поэтическое сознание осуществляет связь между тем и этим мирами.

Здесь также уместно вспомнить стихотворение в прозе Хлебникова, датируемое 1922 годом и опубликованное только в 1988-м; но если оно и было неизвестно Аронзону, то он мог уловить в других текстах этого «небывшего» обманщика смерти нечто схожее, как это выражено в стихотворениях «Мрачное» (1913), «Письмо в Смоленке» (1917), «Смерть будущего» (1921), поэмах «Госпожа Ленин» (1913), «Война в мышеловке» (1919), повести «Ка» (1915), сверхповести «Зангези» (1922).

Я умер и засмеялся.

Просто большое стало малым, малое большим.

Просто во всех членах уравнения бытия знак «да» заменился знаком «нет».

Таинственная нить уводила меня в мир бытия, и я узнавал Вселенную внутри моего кровяного шарика.

Я узнавал главное ядро своей мысли как величественное небо, в котором я нахожусь.

Запах времени соединял меня с той работой, которой я не верил перед тем как потонул, увлеченный ее ничтожеством.

Теперь она висела, пересеченная тучей, как громадная полоса неба, заключавшая текучие туманы, и воздух, и звездные кучи.

Одна звездная куча светила, как открытый глаз атома.

И я понял, что все остается по-старому, но только я смотрю на мир против течения.

Я вишу как нетопырь своего собственного я.

Я полетел к родным.

Я бросал в них лоскуты бумаги, звенел по струнам.

Заметив колокольчики, привязанные к ниткам, я дергал за нитку.

Я настойчиво кричал «ау» из-под блюдечка, но никто мне не отвечал, тогда закрыл глаза крыльями и умер второй раз, прорыдав: как скорбен этот мир! [Там же: 59]

Помимо того что образность и подача материала здесь созвучна некоторым фрагментам прозы и свободных стихов Аронзона, обращает на себя внимание тот переворот во времени, который отчетливо совершает Хлебников, «смотря на мир против течения». В этом «гераклитианском» стихотворении будетлянин размыкает кольцевую композицию: первая смерть вызывает смех героя, тогда как вторая сопровождается его рыданием; первая – рождение, а вторая – собственно смерть. Аронзон не склонен развертывать жизнь между двумя смертями – метафорической и реальной; он сжимает крайние точки, не оставляя между ними никакого «расстояния»: «из рая в рай», «мы идем за нами». Тем не менее тот зазор, то «расстояние» есть, и оно – невычисляемый момент субъективации: как «расстояние» не имеет в данном случае пространственного аспекта, так и процесс не измеряется временем. Метафизическое у Аронзона проявляется в диалоге автоперсонажа с душой, причем в качестве души выступает любое лицо, любой адресат, в процессе приближения к нему лирического «я» подвергающийся субъективации. Становящееся душой обретает неисчерпаемость и потенциальность. Этот диалог с душой – Кукуй с полным основанием называет его «интеракцией» [Кукуй 2007: 391], – в результате которого и сам лирический субъект становится душой, духом (он себя не причисляет к «людям», характеризуя место встречи как «покинутое людьми, но не богами», № 148), «не нуждается во внешнем мире», разворачиваясь «на грани яви и сна» [Там же: 394]. Это беседа развоплощающихся душ (или одной души со своим подлинным/мнимым отражением?) на фоне мокнущей под дождем природной красоты мгновенного в своей несбыточности рая.

Заключение

он умер теперь я расскажу[618]

В третьей главе был приведен фрагмент из прозы Аронзона «Мой дневник» (1968, № 295), где автор фиксирует:

Вспомнил, что Евг. Григ. <Михнов. – П. К.> сказал, что я нынешний Фет.

Я взял Фета читать – и правда, есть подобие, так что даже удивительно:

Тяжело в ночной тиши

выносить тоску души.

(Т. 2, с. 111)

Думается, Аронзон намеренно процитировал первые строки последнего стихотворения Фета, увидев в завершающих строках:

Каждый миг сказать хочу:

«Это я!» Но я молчу —

своего рода разгадку и собственных поэтических устремлений. Боязнь нарушить тишину хрупкого мира и тем обнаружить в нем свое призрачное присутствие – вот что мог угадать Аронзон в стихах классика. Предпочтение молчания любому звуку – парадокс аронзоновского поэтического слова, отказывающегося от собственного существования во времени. В приведенных стихах Фета очевиден и отказ от выявления себя, своего «я» – должно быть, с целью сохранить нетронутым внутренний мир – тот, что на языке Аронзона назван «миром души», «раем».

Этот умозрительный образ создается в прихотливой системе интратекстуальности, связывающей все тексты в единый конгломерат с пересекающимися, продолжающими друг друга мотивами. Так, часто цитируемая как автохарактеристика строка «Я вернулся из рая в рай» благодаря стихам из варианта «Двух одинаковых сонетов» (№ (116–117)): «Я из небытия в небытие / Тридцатое проныриваю лето» (т. 1, с. 367), – вносит расширенное понимание образа райского «я», проявляющего себя на уровне слова – «словонити», которой обрамляется молчание. «Вернувшийся из рая в рай», «пронырнувший из небытия в небытие» автоперсонаж в каждую стадию своей трансценденции не равен себе, в отличие от пространств, им видимых.

Определяющая тематика творчества Аронзона – экстатическое созерцание красоты, любовь, восхождение на вершину, воплощающую рай. Однако как кризисна поэма «Прогулка», так кризисным может быть признано и все творчество Аронзона, несмотря на преобладающее в ней классическое начало. Кризисность эта заключается в пребывании автоперсонажа в пороговой ситуации – «тут и там», откуда ему открывается невозможное к передаче, трансляции виде́ние несуществующего. Редуцируя «я» автоперсонажа, Аронзон делает и его трудно идентифицируемым, что ярко воплощено в названии важного стихотворения («Начала поэмы») – «Видение