Леди Клементина Черчилль - Мари Бенедикт

Взяв себя в руки, я спросила:

– Мы можем чуть задержать переезд и провести торжество по поводу твоего назначения на борту «Энчантресс»? – Я была уверена, что эта элегантно нарядная, в четыре тысячи тонн водоизмещением паровая яхта, дававшаяся в придачу к посту, может легко послужить местом для приема, сильно снизив наши затраты. И, что важнее всего, это задержит переезд.

Но, задавая этот вопрос, я уже знала ответ и мысленно начала готовиться к переезду в Дом Адмиралтейства. Даже при попытках Уинстона снизить наши расходы – эти большие частные приемные предназначены только для официальных мероприятий и потому не съедят часть нашего бюджета – постоянная экономия правит моими днями, а он этой темы усердно избегал.

Уинстон даже не удосужился постучаться. Дверь моей спальной с грохотом распахивается и он, полуодетый, вваливается в комнату. Хелен подскакивает, и крючки с петлями, которые она с трудом застегивает, расходятся. Почему он здесь?

Когда он влетает ко мне в комнату, я рассматриваю его – вихрь лохматых золотисто-рыжих волос, пронизанных серебром, развязанный черный галстук, расстегнутый жилет, в руке несколько бумаг. Мой муж не понимает, какую я проделала работу – намного больше той, что мои современницы соизволили бы взвалить на себя, чтобы организовать этот вечер, и у него нет желания вникать в частности. Я поощряю эту рассеянность, интуитивно понимая, что если я буду посвящать его в детали, и он увидит, как я хлопочу за кулисами, то это может подорвать его высокое мнение обо мне. Он может увидеть во мне типичную домохозяйку и перестанет просить меня быть рядом с ним в его работе.

– Уинстон, разве ты не должен быть внизу, встречать наших гостей? – я не добавляю «и одеться», поскольку одно требует другого.

– Подождут пятнадцать минут. Стюард разносит шампанское.

– Шампанское? – я строго приказала подавать только вино, а не это заоблачно дорогое шампанское, уинстоновское любимое, от которого он обещал отказаться.

Он пропускает мимо ушей мой вопрос, вместо этого требуя:

– Мне надо, чтобы ты послушала мою речь.

Пока Хелен затягивает меня в платье, Уинстон начинает свое выступление, фокусируясь на полномочиях, предоставленных ему Асквитом. Он требует, чтобы флот готовился противостоять воинственным амбициям Германии. Этот приказ – отход от прежнего руководства флотом, наверняка всполошит уже и так встревоженных руководителей, которые справедливо полагают, что некоторые из них будут смещены. Уинстон уже заверил меня, что в ближайшем будущем он будет просить об отставке первого морского лорда сэра Артура Уилсона и заменит его сэром Френсисом Бриджменом.

Слушая его речь, я удерживаюсь от желания поправить его легкие преткновения в присутствии Хелен. Мы с ним работали над его произношением буквы «с», которую он в возбуждении произносит как «ш», поскольку это снижает посыл его речи. Но я обязана быть в этом осторожна и, конечно, никогда не поправлять его в присутствии других. Со стороны его уверенность может показаться непоколебимой, но я слишком хорошо знаю, на каком шатком основании она построена.

Но он не испытывает такой неуверенности по поводу моих предложений насчет формулировок в его речах. Я акцентируюсь на его многословности, постоянном использовании авторитетных команд.

– Мопс, – начинаю я с его прозвища, чтобы смягчить свои слова, – это инаугурационная речь перед твоими главными морскими офицерами, чья поддержка в ближайшем будущем тебе понадобится. Это твой первый шанс ввести твоих людей в сферу нового флота. Весь этот приказной тон – особенно в контексте новой миссии – может показаться им грубоватым.

– Х-м-м, – он смотрит на бумаги в руке. – И что ты предлагаешь?

И я даю совет, который, как я знаю, он примет только от меня.

– У тебя есть все качества великого лидера. Почему бы не вдохновить людей захотеть идти за тобой при нынешнем положении дел? Если им понравится новая директива, и они поверят, что сами выбрали путь, ты получишь послушный флот, а не тот, что нехотя выполняет твои приказы.

– Мудрый совет, Клемми, – говорит он с одобрительным кивком. Протягивает мне речь и спрашивает: – Что бы ты исправила?

До того, как спуститься по большой лестнице Дома Адмиралтейства к нашим слегка выпившим гостям, мы успеваем не только изменить слова в его речи, но также, как только Хелен покидает комнату, прослушать ее. Я уверена, что высказывания Уинстона по поводу Германии упадут на благодатную почву, и люди увидят в моем муже того вдохновляющего лидера, которым он может стать.

Глава девятая

2 января 1912 года

Лондон, Англия

Когда я смахиваю слезы смеха с глаз, Нелли говорит:

– Помнишь, как мы прятали наш новый крокетный набор от бабушки на лужайке за домиком садовника? Чтобы она не увидела, как мы играем?

Мы с Венецией разражаемся хохотом от воспоминаний. Когда я, наконец, беру себя в руки, я говорю:

– Бедная миссис Милн! Мы играли в крокет, бегали туда-сюда под ее бельем на веревке, и ей приходилось нас гонять.

– А все потому, что бабушка считала, будто крокетные ворота портят вид лужайки перед замком Эйрли, – добавляет Нелли. – Не говоря уже о ее уверенности, что крокет не подходит для юных леди.

В небольшую гостиную лондонского дома семейства Стэнли заходит горничная, чтобы обновить наши послеобеденные напитки – чудесное завершение роскошного ежегодного праздничного семейного ужина. Мы прерываем разговор и подаем наши стаканы за добавкой изысканного ликера Стэнли. Когда горничная закрывает за собой дверь, Венеция спрашивает:

– Она тебе и на велосипеде кататься запрещала?

Мы с Нелли обмениваемся удивленными взглядами, и Нелли отвечает:

– Конечно. Мама разрешила нам привезти велосипеды из Дьеппа в замок Эйрли именно потому, что бабушка считала непристойным само упоминание о женских велосипедах. Но когда мы приехали, мама сочла, что у нее не хватит духу спорить с бабушкой по поводу велосипедов. Поэтому мы тайком ездили за три мили рыбачить на Лох-Линтратен.

– Мы уезжали на такие расстояния, чтобы бабушка считала, что мы очень быстро ходим, – встреваю я, улыбаясь воспоминаниям.

Венеция, вся в длинных жемчужных бусах, хихикает.

– Мы делали то же самое во время летних поездок в замок Эйрли из Олдерли-парк.

Я продолжаю улыбаться, но упоминание Венеции о ее огромном семейном доме в сельском Чешире напоминает мне об огромной экономической пропасти между воспитанием Венеции и моим собственным, между детством большинства наших знакомых и нашим.

Веселые воспоминания о поездках к нашему общему матриарху, бабушке