Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

— Не оставил бы… Но в вашей логической конструкции есть существенный изъян — она полностью умозрительная. Ганнибал покамест не у ворот, а немцы не в предместьях Минска. И далеко не факт, что они здесь окажутся.

— Поживем, увидим, — не стал спорить Водянский. — Я, пожалуй, вздремну с вашего позволения.

В ЦКБ в воскресные дни работали лишь до обеда, но все же вздремнуть Бодянскому не позволили. Не Мальцев, разумеется. Со стороны двери послышался металлический скрежещущий звук. Почти без паузы еще один. И третий, затем все стихло.

Мальцев очутился у двери, толкнул. Так и есть, заперли. На три оборота ключа.

— Без объявления войны… — произнес он растерянно.

Стукнул пару раз кулаком по листовому металлу, покрывавшему дверь изнутри, крикнул:

— Что случилось?

На ответ не особо надеялся, да он и сам догадывался, в чем дело. Война, и гайки начали закручивать. Можно было тешить себя надеждой, что именно сегодня прибыло в "шарашку" с инспекцией высокое и грозное начальство. Уедет — и все вернется на круги своя. Но Мальцев не верил в такие совпадения. Нет, дело в войне, будь она неладна.

Его стук и крик не остались без внимания. Дверь издала новый звук, иной природы, визгливо-скрипящий, а календарь на 1941 год, висящий на ней, натянулся, затем разорвался в нижней части. Порвала его дверца прорезанной в двери форточки, какую бывалые зэки называют "кормухой". Здешняя "кормуха" не использовалась на памяти Мальцева ни разу, и прикипевшие ее шарниры визжали на весь коридор.

Объяснять, в чем дело, находившийся за дверью вертухай не стал. Рявкнул:

— Встать! За лежание на койке до отбоя — сутки карцера! Бумагу с двери убрать немедленно!

"Кормуха" захлопнулась, выдав новую печальную трель и зажевав последние месяцы 1941 года.

Водянский тут же поднялся на ноги. В его возрасте и с его здоровьем карцер был категорически противопоказан.

Мальцев задумчиво смотрел на испорченный календарь. Можно выбрасывать, уцелела лишь та половина года, что близится к концу, а следующие шесть месяцев замяты и порваны. Символично…

Тщательно проработанный план ухода из ЦКБ тоже можно отправлять в утиль вслед за календарем. Был он пригоден для исполнения лишь в условиях того либерального режима, что только что приказал долго жить. Придется сочинять новый, но для начала предстоит понять расклады: какие строгости добавятся, какие прежние льготы канут.

Но до чего же не вовремя случилась проклятая война. Нет бы ей начаться дней на десять позже…

* * *

Войны и жизнь Мальцева сплелись в тугой узел, не развязать, не распутать… Он и на свет-то появился в самый разгар страшной и кровавой войны — как раз когда до России дошло известие о Цусимском разгроме. И рождение долгожданного второго сына (первенец Алеша был на десять лет старше) семья не стала праздновать широко и шумно, с приглашением родственников и вручением подарков, — вокруг царил глубокий траур.

Летом четырнадцатого он собирался в приготовительный класс гимназии. Немного волновался и очень гордился новенькой, с иголочки, гимназической формой: ремень с бляхой, фуражка с кокардой, сверкающие пуговицы… Совсем как военный мундир отца. Ну, почти совсем.

Занятия начинались четырнадцатого августа. И начались в срок. Но назначенный по сему поводу семейный праздник отменился — за две недели до того грянул императорский манифест о войне с германцами, и назавтра отец уехал. А вскоре проводили в армию и Алешу, недавнего выпускника Первого кадетского корпуса.

Та война прочертила в судьбе Мальцева глубокую борозду, четко разделила жизнь на "до" и "после".

"До" он помнил, но как-то странно. Не как реально происходившие с мальчиком Глебушкой события, а словно бы как яркий когда-то приснившийся сон. Ему до сих пор часто снилось детство. Сложно закрученных сюжетов те сны не имели — самые простые бытовые сценки. Он сидит в столовой — в их квартире на втором этаже дома Либиха на Моховой — и кушает только что испеченное кухаркой Дашей печенье с изюмом, еще горячее, безумно вкусное, и столовая залита ярким солнечным светом, вокруг родная, до боли знакомая обстановка, мир вокруг ощущается тихим, спокойным и добрым, — и кажется, что так будет всегда. Снилась их дача в Териоках — летний жаркий день, мачтовые сосны, пропитанный смолистым ароматом воздух, и он подкрадывается с марлевым сачком к завидному трофею, к присевшей на куст крупной бабочке-траурнице (а да того попадались лишь капустницы, белянки и крапивницы), подкрадывается и знает, что не оплошает, что трофей будет насажен на булавку и займет достойное место в коллекции… После таких снов Мальцев просыпался с тоскливым чувством невосполнимой утраты.

Война перечеркнула прежнюю жизнь. Нет, они с матерью жили на Моховой, как раньше, и даже на одно военное лето выехали в Териоки. Но жизнь стала иной. В ней поселилась тревога — постоянная, неизбывная. Она была в глазах матери, когда та утром открывала газету и первым делом смотрела военные сводки. Она была в голосе Вадика Скворцова — тот пришел в классы, произнес всего четыре слова: "Отца убили под Перемышлем" — и больше не говорил ничего. За весь день вообще ничего, оно и к лучшему, голос у Вадика стал страшный, мертвый, если вдруг научатся разговаривать покойники, то будут говорить именно так.

Господь хранил Алешу, он прошел германскую войну без единой царапины, хотя в тылу не отсиживался. И отца хранил тоже — тот был ранен, но легко, и вскоре вернулся на фронт.

Добила семью Мальцевых другая война, Гражданская.

Отец приехал вскоре после Октябрьского переворота и не был похож на себя: небритый (отец! небритый!), в солдатской шинели со споротыми погонами, в стоптанных сапогах. Поговорил с матерью и Глебом (сын впервые участвовал в разговоре как равный, как взрослый), сказал, что уезжает на Дон, к Каледину, а Алексей уже там. Добавил, что большевики долго не удержат власть над разваливающейся страной, месяца через три-четыре смуте придет конец. Глебу шел тринадцатый год, и он сказал, что тоже поедет на Дон — будет барабанщиком, горнистом, вестовым при штабе, кем угодно, найдется и ему дело по силам. А кто останется с матерью? — спросил отец, и вопрос был закрыт. Утром отец ушел, Глеб больше никогда его не видел,