Смерть Сталина - Шейла Фицпатрик

как, объединенные общим горем, рыдали почти все вокруг. Ирина Паперно, изучив советские мемуары, отмечает, что это был «ключевой момент исторического опыта, пережитый одновременно с другими… Едва ли найдется мемуарный текст, который не описывал бы переживания 5 марта 1953 года, и едва ли найдется текст, в котором не упоминались бы слезы, пролитые над телом вождя»[66]. Молодой поэт Евгений Евтушенко писал:

Вся Россия плакала. И я тоже. Это были искренние слезы горя и, может быть, слезы страха за будущее. На писательском митинге поэты прерывающимися от рыданий голосами читали стихи о Сталине[67].

Плакали не только те, кого позднее назовут сталинистами, но и ведущие либералы от культуры вроде Александра Твардовского, и даже те интеллектуалы, которые узнали о смерти Сталина в тюрьме или ГУЛАГе. Будущий диссидент и мемуарист Лев Копелев вспоминал, как делил свое искреннее горе и с другими заключенными, и с охраной. Другая будущая мемуаристка, Евгения Гинзбург, услышав новость по радио в ГУЛАГе, «упала… и бурно разрыдалась». Лина Прокофьева тоже плакала в ГУЛАГе, но не по Сталину. Она оплакивала своего бывшего мужа Сергея Прокофьева (о смерти которого узнала от сокамерницы, услышавшей новость по радио)[68].

Кто о нас теперь позаботится?

Другой реакцией на смерть Сталина был шок[69]. Для многих случившееся ощущалось как «смерть Бога» – эпохальное и почти непостижимое событие, к которому жизнь их не готовила. Люди, выросшие с верой в то, что Сталин думает об их благе, чувствовали себя потерянными: «Кто же о нас теперь позаботится?» Для Раисы Орловой, будущей жены Копелева, «смерть Сталина воспринималась и как горе, и как конец»[70]. Писатель Илья Эренбург «боялся худшего»[71]. Но наряду с потрясением и страхом в воздухе витало и подспудное чувство освобождения. Серго Берия, стоявший в почетном карауле на похоронах Сталина, ощутил, что окружающих охватило «чувство облегчения»[72]. Американский журналист Гаррисон Солсбери писал об «оцепенелом потрясении», подобном тому, какое «могла бы испытать рабочая лошадь, которая двадцать лет была впряжена в оглобли тяжелой телеги и вдруг почувствовала, как с нее спала кожаная упряжь»[73].

Писатель Андрей Синявский в своей сатирической повести о позднем сталинизме «Суд идет» провел другую аналогию – не с рабочими лошадьми, а с собаками:

Хозяин умер.

Сразу стало пустынно. Хотелось сесть и, подняв лицо к небу, завыть, как воют бездомные псы.

Они бродят по всей земле, потерявшие хозяев собаки, и нюхают воздух: тоскуют. Никогда не лают, а только рычат… Они ждут, они всегда ждут и просят кого-то протяжным взглядом: «О приди! Накорми! Ударь! Бей, сколько хочешь (не слишком сильно, пожалуйста). Но только приди!»[74]

Отклики и переосмысление

Новые руководители России не стали выть, как бездомные псы; по выражению опытного британского советолога, они «расцвели, как толстокожие кактусы»[75]. Они не проявляли никакой ностальгии по временам своего рабского подчинения. Насколько велика была их преданность Сталину в его последние, тяжелые годы – вопрос спорный. Молотов, Каганович и Ворошилов, по-видимому, сохраняли прежнюю личную привязанность и уважение, но и Берия, и Микоян поразили своих сыновей, обнаружив отсутствие не то что почитания, но вообще каких-либо теплых чувств к вождю. Серго Берия узнал об этом из разговора с отцом в начале 1950-х гг., когда Лаврентий начал давать ему указания на случай своего ареста.

Я был потрясен, узнав, что Сталин собирается избавиться от моего отца. «Неужели он не понимает, как ты ему предан?» – пролепетал я. «С чего ты взял, что я ему предан?» – ответил он[76].

Степан Микоян, тридцатилетний летчик-испытатель, лишился иллюзий сразу после смерти Сталина, когда, желая произвести на отца впечатление своей преданностью, рассказал ему, что каждый день ходил в Колонный зал, где лежало тело Сталина. «Ну и зря», – среагировал Анастас[77].

Кривотолки вокруг смерти Сталина

Молотов никогда не делился подобными мыслями, но трудно поверить, чтобы в глубине души он не испытал облегчения после кончины Сталина. «Естественная смерть Сталина стала бы сейчас величайшей удачей для людей из его ближайшего окружения», – рассуждал про себя Гаррисон Солсбери, стоя в очереди на Центральном телеграфе, чтобы отправить в редакцию свой материал о последней болезни вождя[78]. Журналист был не одинок в своих сомнениях относительно естественности кончины Сталина. Очевидно, что и сами лидеры, дежурившие у его смертного одра всегда парами, опасались подобных вопросов и возможных обвинений. Когда на склоне лет Молотова спросили, мог ли Берия убить Сталина, он в принципе с этим согласился и даже утверждал, будто Берия, стоя рядом с ним на Мавзолее во время первой после смерти Сталина первомайской демонстрации, прошептал ему на ухо: «Я его убрал… Я вас всех спас»[79]. Странный момент для признания, особенно учитывая всем известную преданность Молотова Сталину. Павел Судоплатов, высокопоставленный сотрудник сталинских спецслужб, позже решительно отметал подобные версии: «Все сплетни о том, что Сталина убили люди Берии, голословны»[80]. Соратники Сталина, присматривавшие за ним на даче, пока он лежал без сознания, могли, конечно, действовать сообща, как пассажиры в романе Агаты Кристи «Убийство в "Восточном экспрессе"», но в таком случае кто-нибудь из них наверняка проболтался бы или попытался свалить вину на других. Историки пришли к (возможно, разочаровывающему) консенсусу: доказательств убийства Сталина Берией или кем-либо еще попросту не существует.

Страна полнится слухами

Тем не менее, как и после любой резонансной кончины в России, поползли слухи о насильственной смерти. Даже такой человек системы, как писатель Константин Симонов, признавался: «Меня и сейчас, спустя четверть века, терзает любопытство: как это умирание произошло на самом деле»[81]. Люди не верили, что им сказали правду или, по крайней мере, всю правду. В официальном сообщении говорилось, что Сталин умер в Кремле, хотя на самом деле он скончался на даче. Эта бессмысленная неточность тут же породила волну слухов. Пошли разговоры об убийстве – но любопытным образом первые обвинения не касались преемников вождя. Вместо этого, что было вполне логично на фоне недавней шумихи вокруг «дела врачей», обвиняли «обычных подозреваемых» – евреев и медиков. «Это дело рук евреев», – писали простые граждане в ЦК партии (как правило, анонимно). «Врачи-убийцы… должно быть, давали ему ядовитые лекарства замедленного действия», – предполагал один из авторов этих писем, объясняя задержку между арестом врачей и смертью Сталина[82].

Общественность также присылала предложения по увековечению памяти вождя: можно построить Пантеон, назвать его именем Москву или