Набоков: рисунок судьбы - Эстер Годинер

Три заметки о романе «Дар» // Истинная жизнь… С. 321-335.

4 Набоков В. Дар. С. 214.

5 Об этом противостоянии см.: Долинин А. Три заметки… С. 327-330.

352

стихотворной форме – митрополит Филарет: «Не напрасно, не случайно /

Жизнь от Бога мне дана, / Не без воли Бога тайной / И на казнь осуждена».1

Напомним, что согласно метафизике Набокова, судьба человека изначально определяется в соответствии с заложенными в нём некими «неведомыми игроками» личными качествами; однако реализация таковых, на фоне игр

случая, всё-таки в значительной степени зависит от стараний данного индивида. Постоянные хронические сетования «парижан» на неблагоприятные обстоятельства эмигрантской жизни, на одиночество, неприкаянность и чувство обречённости человека в этом безнадёжно порочном мире он считал малодуш-ными попытками посредственностей оправдать свою несостоятельность. Сам

же Набоков, в условиях, казалось бы, как нельзя тому способствовавших, психологически был совершенно защищён от угрозы превратиться в ущербную, страдающую дефицитом самоидентификации и погружённую в безысходный

пессимизм маргинальную личность. Подобно ему, и протагонист «Дара», Фёдор Годунов-Чердынцев, даже в изгнании остаётся человеком на удивление

цельным, своего рода «вещью в себе», ограждённой собственной сверхзада-чей, всё остальное ей подчиняя и проявляя необычайную ситуативную гибкость: всё лечится творчеством и ради творчества.

Так, с изрядной долей своеволия целиком перетягивая на свою сторону

Пушкина и переиначивая на свой иронический лад даже и безнадёжные интонации Лермонтова, скликая себе на помощь (в подтекстах, аллюзиях, реминисценциях)1 современников-единомышленников – В. Ходасевича, Д. Кнута, С.П. Федотова, – и одновременно одолевая Адамовича со всеми его подпева-лами, Набоков подвиг своего героя сочинить стихотворение, которое, как и

весь роман, по обобщающему заключению Долинина, «откликается одновременно на прошлое и настоящее отечественной литературы и определяет сам

себя через их динамическое, напряжённое взаимодействие».2

«Так началось его жительство в новом углу…»3 – и так, вполне прозаически, с позиции третьего лица, но и не без доли (само)иронии, подводится итог

первой, бессонной ночи Фёдора на новом месте, закончившейся сочинением

стихотворения очень важного, программного значения. Жизнь продолжается –

с перепадами от высот вдохновения до простых житейских забот, но и с

непременным фоном забот творческих: на «сборничек» отозвалась только

краткая заметка экономического (?!) сотрудника «Газеты», сапожник из сосед-него дома отказался чинить промокшие ночью башмаки – придётся купить но-1 Долинин А. Три заметки… С. 322-323. Сн. 168; См. также: Бабиков А. Прочтение

Набокова: Изыскания и материалы. СПБ., 2019. С. 342-344, 347.

1 Долинин А. Три заметки… С. 332-335; см. также: Его же. Комментарий… С. 124-125.

2 Долинин А. Три заметки… С. 335.

3 Набоков В. Дар. С. 215.

353

вые. Покидавший прошлой ночью его новых соседей запоздалый гость (благодаря чему Фёдору удалось попасть в дом) оказался его знакомым, случайным и

несимпатичным, но, тем не менее, сам того не зная, поставившим перед героем

задачу творческого выбора. Это был молодой живописец Романов, о котором

сообщается, что «Многих … обольстил его резкий и своеобразный дар; ему

предсказывали успехи необыкновенные»; и после описания нескольких его

работ и присущего ему стиля следует признание: « Меня (курсив мой – Э.Г.)

неопределённо волновала эта странная, прекрасная, а всё же ядовитая живопись, я чувствовал в ней некое п р е д у п р е ж д е н и е, в обоих смыслах слова: далеко опередив моё собственное искусство, оно освещало ему и опасности

пути».4 В этой фразе, впервые после долгого перерыва, автор снова обращается к читателю от первого лица («Меня»), значимость которого усиливается

ещё и тем, что с этого слова она и начинается; вкупе же с крайне редким в

текстах Набокова выделением слова разрядкой – тем более подчёркивается

значение, придаваемое рискам следования модным, но «опасным» направлени-ям, как в живописи, так и в литературе. В данном случае, по-видимому, речь

идёт о том, что называлось «немецким экспрессионизмом» и родственных ему

течениях 1920-х – 1930-х годов в европейском изобразительном искусстве. От

приглашения Романова посещать вечеринки у Лоренцов Фёдор уклонился, а

самого его стал избегать (упустив, таким образом, знакомство с некоей Зиной

Мерц, тогда, среди прочих, там бывавшей).

Всю весну и лето романного 1926 года герой продолжал запоем сочинять

стихи «всё с тем же отечественно лирическим подъёмом», приносившие к то-му же «небольшой, но особенно драгоценный доход».1 Единственным своим

соперником в поэтических кругах он считал Кончеева, которого «тотчас зави-дел … впервые пришедшего в кружок. Глядя на сутулую, как будто даже гор-батую фигуру этого неприятно тихого человека, таинственно разраставшийся

талант которого только дар Изоры мог бы пресечь, – этого всё понимающего

человека, с которым ещё никогда ему не довелось потолковать по-настоящему,

– а как