Первые четыре века христианства - Андрей Николаевич Муравьев

колыбели. Болезнь ересиархов состояла в том, что они находили догматы кафолической Церкви слишком простыми и, желая составить себе высшее понятие о Божестве, унижали его достоинство своими вымыслами, мешая чувственное с духовным, олицетворяя аллегории и искажая толками Священное Писание. Посему Церковь Вселенская, зная шаткость умов человеческих и необузданность больного воображения, с такою ревностию отсекала от себя всякий соблазн, и от первых времен своих строго наблюдала, чтобы не нарушена была ни одна йота божественного откровения, которое получила свыше; потому что не от человеков, но от Бога могло только произойти о Нем истинное понятие.

Ересь Симона волхва продолжала иметь последователей: Сатурнин в Антиохии, в Александрии же Василид и Карпократ, с некоторыми между собою оттенками, распространяли то же лжеучение. Признавая одного неведомого Бога, почитали они мир созданием Ангелов, и Иегову, бога Еврейского, одним из них, Христа же бесплотным и врагом Иеговы; осуждали брак, не осуждая дел плоти. Египетское мнение Пифагора о переселении душ, со всею его таинственностию, присоединилось к этим мечтаниям. Ученики их величали себя громким именем гностиков, т. е. знающих; как будто им одним открыто было истинное знание, хотя грубость понятий духовных явно обличалась чувственностью, в которой утопали, потому что не веровали воскресению тела и почитали добро или зло, существующими только во мнении человеческом. Однако же они старались подражать во внешности христианам, собираясь так же на вечерние молитвы, но трапеза любви превращалась в гнусные дела сластолюбия, бросая невыгодную тень и нарекание на христиан.

Явился и новой еретик Валентин, родом из Египта, отвергший христианство в Кипре за то, что ему предпочли другого на кафедру епископскую; напитанный учением Платона, вымыслил он систему религиозную еще сложнее гностиков; смешав Евангелие Иоанна с родословием богов Гезиода и гармонией чисел мудрецов языческих, тридцатью олицетворенными зонами или веками, хотел он изобразить исхождение Слова из лона Отчего и Промысл Его о искуплении мира; но нелепое учение Валентиан обличилось также их искаженной нравственностью; поскольку они, как говорит Павел, не прославили Бога, но осуетились умствованиями и, называя себя мудрыми, обезумели, то Бог предал их похотям сердец в осквернение собственного их тела.

А между тем жрецы и философы языческого мира пользовались их беспорядками, чтобы в удовлетворение своей злобы возводить жесточайшие клеветы на христиан, которые своей многочисленностью уже становились страшными религии идолов и сектам эллинским. Говорили, будто они, собираясь на вечерю, закалают младенца и питаются его кровью, а потом, угашая светильники, предаются грубым страстям. Цельс, Эпикурейский философ времен Адриана, покусился даже опровергать Иудейство и Христианство, смешивая оба в одно, и написал против них целую книгу насмешливых возражений; хотя она исполнена была грубых ошибок, однако же, в примере новейшим софистам, много из нее заимствовавшим, Цельс хвалился глубоким знанием Св. Писания, искаженного его невежеством. Он нашел себе подражателей и между современниками: ритора Фронтона, циника Кресцента и других, которые словом и делом вооружались против Христианства, и часто кровью мученической отзывались злые насмешки философов.

Глава 8. АПОЛОГИИ ХРИСТИАН ПРОТИВ ФИЛОСОФОВ

Не было недостатка и между христианами в мужах просвещенных для их опровержения. В самом гнезде софистов, в Афинах, явилась первая апология; ее подал кесарю Адриану епископ Кодрат, который в юности своей видел еще некоторых из исцеленных Спасителем, и в старости защищал веру, Им принесенную в мир. Тогда еще для утверждения ее оставались в живых многие мужи Апостольские: Поликарп Смирнский, Палий Иерапольский и другие, которые видели или самих Апостолов, или их ближайших учеников, и тщательно сохраняли преданное ими учение. Папий сам о себе свидетельствует, что он всегда искал истины у старцев, обращавшихся с Апостолами, и с любовью спрашивал их, что слышали они от Андрея и Петра, от Иоанна, Филиппа или Матфея? И речи их были полезны ему больше книг. С такими близкими и верными преданиями легко было опровергать всякую ересь, всякое суемудрие.

Вскоре после епископа Кодрата явился другой, более знаменитый защитник Христианства Иустин, родом язычник из Самарии, сперва философ, потом исповедник и мученик, прежде своего обращения испытавший все системы философские ради пламенного желания познать Бога. Вначале предался он учению стоиков, но не мог достигнуть своей цели, потому что и сам учитель его не ведал Бога, и даже не полагал нужным такое познание; потом обратился к Перипатетику, много мечтавшему о своей мудрости, но видя его корыстолюбие для получения мзды за науку, с презрением перешел от него к пифагорейцу, который прежде всего велел ему учиться музыке, астрономии и геометрии. Юноша, зная, как много времени требуют эти науки и как мало они удовлетворят его духовной жажде, решился еще испытать мудрость платоников и прилепился к их учению, которое более всех показалось приятно его умственной способности, устремляя в мир духовный. Здесь надеялся обрести Бога.

С такой мыслью скитался он однажды по уединенному поморью и внезапно увидел благообразного старца; присутствие его в пустыне удивило Иустина. «Ближние мои, — сказал ему старец, — прешли море, и здесь ожидая их возврата, смотрю вдаль на пучину; ты же что?» «А я посреди безмолвия поучаюсь философии», — отвечал Иустин. И на вопрос: «Какая в ней польза?» описал все плоды просвещения, которые она приносит разуму человеческому, научая распознавать доброе от лукавого. «Но приносит ли она блаженство и научает ли о Боге?» — спросил опять старец. «Блаженство в познании истины, — возразил Иустин, — Бог же есть не изменяемая вина бытия всех». Простосердечные ответы юноши приятны были незнакомцу; он предложил ему еще несколько вопросов о Божестве, по крайнему разумению Платонову, и доказал из слов и деяний философа, как недостаточен в своих понятиях ум человеческий, не просвещенный верою; наконец, открыл, что единственный источник богопознания есть откровение божественное, и, представив ряд откровений, бывших роду человеческому от начала мира, через патриархов и пророков до Христа, пришедшего исполнить все их предречения, сказал: «Прежде всего молись прилежно истинному Богу, чтобы отверз тебе двери света, ибо никто не может видеть и разуметь Божьего, если того не откроет сам Бог».

С этими словами скрылся от взоров изумленного Иустина и нигде более ему не встречался; но с той минуты божественным огнем распалилось сердце юноши, как сам он изъяснял потом в разговорах своих с Иудеем Трифоном, которого старался обратить к истине Нового Завета свидетельствами Ветхого, потому что и сам Иустин, посредством чтения Пророков и Апостолов, сделался истинным философом, т. е. христианином. Философия, по словам его, приближающая нас к Богу, есть лучшее сокровище, но немногие ее постигают, увлекаясь преданиями человеческими от словес Христовых,