90 лет своим путём. Воспоминания и размышления о прошлом, настоящем и будущем - Михаил Иванович Сетров

не повезло. Его, начальника оперативного отдела штаба армии, за «отсутствие бдительности» понизили до начальника штаба дивизии. Причиной было то, что во время корейской войны американские самолёты напали на наш аэродром и сожгли несколько наших самолётов, повредили здание аэродрома, имелись человеческие жертвы. Понижение полковник переживал, начал пить… Мы уже знали, что если Завилович пришёл весёлым и приветливым, значит, он хорошо «выпимши», а если злой – значит трезв.

Меня он не любил, считая ставленником, а может быть соглядатаем корпуса. В этом убеждении его мог укрепить один случай. В дивизию приехал полковник, начальник оперативного отдела штаба корпуса, тот, который и направил меня сюда. Он разговаривал с моим непосредственным начальником – милейшим майором Малышевым, в его кабинете. Майор в ходе их разговора зачем-то вызвал меня и стал отчитывать. Полковник вызверился: «Ты почему его отчитываешь при мне!» Бедный майор аж посерел, и мне его стало жалко. Это могло стать известным Завиловичу и укрепить его неприязнь ко мне. Впрочем, были и другие случаи, эту неприязнь лишь укреплявшие. Так, однажды в штаб пришла телеграмма: «Мать Михаила Сетрова Радивагина умерла». Конечно, я был жутко опечален и стал просить положенный в этом случае отпуск. Завилович меня уговаривал не ехать так далеко – дескать, её всё равно уже похоронили. Но я настаивал на поездке, поскольку мне надо уладить дела с квартирой и домашними вещами.

Ехать до Ленинграда нужно было аж десять дней, столько же обратно, и десять дней я мог пробыть дома. В общем, месяц на свободе, только печалила сама причина поездки. Мать оказалась живой, а умерла другая Радивагина – младшая дочь Петра Тимофеевича, которую я даже не знал. Телеграмма не была заверена военкоматом и потому фактически была недействительной, чего в штабе не заметили. А может быть, майор Орлов, начальник административного отдела, специально проигнорировал факт незарегистрированности телеграммы, поскольку он тоже был ленинградцем и, наверное, я ему импонировал. В каждом приказе он писал: «Присвоить рядовому М. Сетрову звание ефрейтора», но Завилович мою фамилию вычёркивал. Так я и остался на всю жизнь рядовым, что меня даже радовало – меньше спроса.

Дома я переоделся в гражданское. Завилович перед моим отъездом попросил купить копчёной воблы и дал на это какую-то сумму денег. Я обегал весь Питер, но ни копчёной, ни даже вяленой воблы не было, только соленая, пришлось купить её. Запоминающимся событием для меня была встреча и общение с моим двоюродным братом Анатолием. Я был скромненько одет, а он – в шляпе и кожаном пальто, швырялся деньгами и водил меня в кафе. В чём тут дело? Оказывается, мой дорогой друг детства в самом центре Ленинграда стал вором в законе. У него почти на углу проспекта Майорова и Садовой улицы в полуподвале была своя «малина». Парадокс в том, что рядом, за углом, на Садовой улице находилось наше 6-е отделение милиции, в котором его знали с детства. Толька был светловолос и потому среди своих имел кличку Толька Сивый.

Я хорошо помню, как начиналась его воровская «карьера». Мужчина, которому он залез в карман, схватил его за воротник пиджака. Толька вывернулся и убежал, но в милиции его пиджак знали, и он оказался в детской колонии. Позже Толька имел ещё несколько «отсидок», стал рецидивистом, а потом и вором в законе. Но, в общем-то, вором он стал отчасти по глупости нашей тёти Маши: она, дав ему трёшку на кино, говорила: только ты её мне верни! Но откуда мальчишка мог взять деньги – только украв.

«Толька Сивый» повёл меня в свою «малину». У меня на руке были отцовские золотые часы с золотым же браслетом. Я спросил Тольку: может быть, снять? «Ну что ты, – сказал он, – кто тебя при мне тронет!» В полуподвале собралось много народа, среди которых оказался даже студент университета. «Мой брат, – кивнув на меня, сказал Толька. И с гордостью: – Штабник!» Но годы «отсидок» сказались, и он в сорок лет умер.

Вернувшись на службу, от Завиловича я вновь получил «втык» – он возмутился, что вобла не копчёная, и её не взял, потребовав вернуть деньги. Я отдал ему всё, что у меня осталось, а воблу мы с товарищами съели сами. Но из-за этого полковник ещё больше на меня взъелся. Это обнаружилось скоро. Меня послали с пакетом в штаб армии, находившийся в городе Ворошилов-Уссурийск. Я летел на стареньком По–2, сидел по пояс открытым всем ветрам, в ушанке и в авиационных очах, в меховых рукавицах, держась за борт самолёта. Когда самолёт качнуло, великоватая на моей руке рукавица сорвалась и полетела вниз. И вдруг мотор заглох, и наступила зловещая тишина. Самолёт стал падать, хотя и немного планируя. Но садиться всё равно было некуда, поскольку, куда ни глянь, везде были скалы и острые пики лиственниц. Лётчик, однако, что-то сделал, и мотор заработал. Мы стали подниматься вверх уже у самых вершин могучих лиственниц.

В Ворошилов-Уссурийске на аэродроме, когда для посадки лётчик сбавил обороты, мотор вновь заглох, и мы садились, планируя. При ударе о землю колёса погнулись, и мы не вылетели из-за борта только потому, что были пристёгнуты ремнями. Пакет я, конечно, сдал, но наш неисправный самолёт не выпустили, и я должен был во всём этом лётном обмундировании ехать обратно поездом, встречая удивлённые взгляды людей.

Вернулся в штаб только на следующий день, и тут на меня накинулся Завилович: дескать, из-за тебя были в штабе проблемы – нужна была важная разработка. Я, конечно, оправдывался, объясняя причину моей задержки, но полковник ничего слышать не хотел – виноват и всё! Получи три дня гауптвахты. Я больше спорить не стал и, сдав ремень старшине, отправился на «губу». Гауптвахта для солдат была отдыхом, да и кормили там лучше, поскольку в столовой на кухне для «губы» в канистру наливали «со дна пожиже». Но отдохнуть мне долго не дали, ведь библиотеку я закрыл, а ключи были со мной. Понадобилось что-то в библиотеке, хватились, а рядового Сетрова нет. Сказали, что на гауптвахте. Завилович удивился: он что, всё-таки пошёл?!

Но на этом придирки не закончились, и вскоре, когда я был дежурным по штабу, утром первым заявился Завилович. Он был злой, трезвый. Как положено, я доложил, что все в порядке, никаких происшествий не было. «В порядке? – зарычал он. – А это что?» И показал на валявшийся у стены окурок. Я тоже схамил: дескать, не курю, а это кто-то из офицеров бросил. Тот: убирать надо! И брызгая слюной, ушёл. Всё это