Аннелиз - Дэвид Гиллхэм

— Ой, ну надо же, — криво усмехается госпожа ван Пеле. — Держу пари, что совсем скоро она выйдет замуж.

— Мама, — с упреком говорит Петер. На голове у него обычный хаос. Но лицом он похудел и выглядит более мужественным.

— Я всего лишь говорю правду, — отвечает его мать и едва заметно подмигивает. Она тоже похудела — после двух с половиной лет скудного питания. Кожа сделалась дряблой, накрашенные губы кажутся восковыми — Девушка настроена на карьеру, — ехидничает она.

— Тебе бы налегать на французский, если собралась жить в Париже, — тоном старшей сестры произносит Марго. — Votre français est plutôt atroce[7].

Анна кисло отвечает:

— Aller manger les escargots, s’il vous plaît[8].

— А я рада, что у Анны есть стремления, — неожиданно вступает в разговор мать. — Хотя Париж… Нью-Йорк? Зачем тебе так далеко? Не понимаю.

— Может, чтобы избавиться от постоянных поучений, — резче, чем хотелось бы, отвечает Анна. Просто взрослые так легко выводят ее из себя. Хотя сейчас воцарилась тишина — лишь Ее Величество Керли ван Пеле шипит о том, что она-де чересчур дерзит.

— Ну, — высокомерно и ехидно произносит господин Пфеффер, накладывая себе пережаренной картошки, творения госпожи ван Пеле. — Не просто писательницей, а знаменитой? В самом деле?

— Вам настолько трудно это представить, господин Пфеффер? — ехидничает в ответ Анна.

Когда Пфеффер только появился в Заднем Доме, это был ухоженный и тщательно одетый человек. Теперь его воротнички и манжеты поистрепались, а на голове остался жалкий клочок седых волос, кое-как зализанных ото лба.

— Трудно? — с усмешкой повторяет он. — Вот только у писателей должен быть талант, правда? Потому они и зовутся писателями, что у них есть талант к чему-то еще, кроме хамства.

Анна мигом вскакивает на ноги, готовясь взорваться, но мать тут же ее осаживает.

— Вернись за стол! — велит она. Лицо ее заострилось, черты стали резче, точно кто-то отрезал от нее по кусочку. — Бога ради, дочь, не за ужином же!

— То есть вы позволите ему говорить со мной таким тоном? — взвивается Анна.

— Аннеке, прошу тебя. Сядь, — спокойно говорит Пим. — Не порти аппетит другим.

Анна морщится, но плюхается на свое место и сидит с надутым видом. Рядом с ней сидит Беп. Сегодня вечером она ужинает с ними.

— Ну я вот тоже посмотрела бы Нью-Йорк, — говорит она, подняв глаза от своей тарелки.

Мама озадачена.

— Правда, Беп? Серьезно? — Вероятно, она не представляет, чтобы молодая девушка уехала так далеко от дома. Но голос Беп полон энтузиазма.

— О да, — отвечает она. — Мечтаю стоять на крыше самого высокого здания в мире и смотреть на горизонт с высоты птичьего полета.

— Молодец, Беп, — Пим всегда рад высказать одобрение. — Нью-Йорк — самый удивительный город из всех, что я видел.

— Пим жил в Нью-Йорке в молодости, — радостно поясняет Анна. — Когда еще не женился. Работал на бывшего одноклассника: его отец держал большой универсальный магазин. Как его звали, Пим? — спрашивает она. — Запамятовала.

— Штраус. Натан Штраус. Но все друзья звали его Чарли.

— Может, мы с тобой поедем туда вместе, Беп, — говорит Анна, чересчур увлекаясь планами на будущее. — Мне бы тоже было интересно посмотреть мир с крыши небоскреба.

— Это было бы здорово, Анна, — отвечает Беп, но тут разворчался Герман ван Пеле.

— Когда я был мальчишкой, мой старик здорово выпорол бы меня хворостиной, болтай я столько. И Беп впутываешь в свои глупые фантазии? — бурчит он. — Это уже…

— Они не глупые! — вмешивается в отцовское ворчание Петер. — Анна очень умная. Очень умная, — твердо говорит он, на что его мать ехидно отвечает:

— Есть, Анна, такое выражение, и тебе подходит: «Умная голова, да дураку дана».

— Мама, ты говоришь ужасные вещи! — резко возражает Петер. — Если Анна думает, что может стать знаменитой писательницей в Нью-Йорке, Париже и где бы то ни было, так и будет, — не унимается он, отчего отец выкатывает глаза.

— А ты-то кто? Цыганка-гадалка? — громко осведомляется господин ван Пеле, засовывая в широкий рот вареную луковицу. Жена трогает его за запястье.

— Керли, — ласково упрекает она мужа. — Пусть их. Они дети. Пусть капризничают.

— Прошу прощения! Но я и минуты не потерплю в этом обществе! — резко заявляет Анна, вставая из-за стола и убегая из комнаты. На ее глазах слезы.

Мать окликает ее:

— Анна! Анна, вернись и убери за собой посуду!

Но Анна не собирается повиноваться приказам.

— Пусть за мной доедает господин Пфеффер, — не оборачиваясь, кричит она. — Места для добавки ему всегда хватает.

Господин Пфеффер с невинным видом поднимает взгляд от тарелки, прожевывает и глотает:

— Ну вот и что я такого сказал, чтобы она так себя повела?

На чердаке Анна, укрывшись от глаз, хватает Муши, кота Петера. Хоть он и не ангел, как ее кот Дымок, несчастный брошенный бедолага, но теплый и в нем бьется сердце. Снаружи в окно скребутся ветви высоченного конского каштана, увенчанного величественной кроной. Она научилась искать в нем утешение. Дерево простояло тут не одно десятилетие, милостиво позволяя ветру шелестеть ветвями. Это успокаивает ее.

Она поспешно вытирает глаза — и тут слышит, что кто-то взбирается по лестнице, окликая ее по имени. И узнает голос.

— Анна? — Петер осторожничает, точно она в любой момент может неожиданно взорваться. Она целует мягкую шерсть на голове.

— Взрослые невыносимы, — обиженно говорит она. Уязвлена, но в то же время не против слов утешения.

Петер останавливается и прислоняется к дверному косяку. Сперва его тон мальчишеский, так же уязвленный.

— Отец вечно что-нибудь да ляпнет. Это уж точно. Всегда кого-нибудь критикует.

— А мама? Она ведь тоже не безгрешна, — вынуждена напомнить Анна. Может, ей и следует поблагодарить Петера за то, что он, заступаясь, пошел наперекор родителям, но она не на шутку рассердилась, потому что, если послушать самого Петера, ее мечты и правда выглядели немного смешно. И теперь ее раздражает, что он скорее жалуется, чем пытается ее утешать. Неужели все мальчишки такие тупые?

— Мама-то неплохая. — Он пожимает плечами. — Она не нарочно цепляется. Просто у нее иногда так выходит.

Анна вовсе не уверена, что готова с этим согласиться. Оптимизм причиняет ей боль, но она не произносит ни слова. Наконец Петер устраивается рядом с нею на полу. Чердак залит тяжелым белым светом: луна взошла и серебрит ветви каштана. Она ощущает его присутствие рядом с собой, но он умолк, так что, вероятно, теперь ее очередь говорить первой.

— Знаешь, Петер, — говорит она. — Я очень рада, что ты пришел.

Кажется, он