Лекарь Империи 6 - Александр Лиманский

Он вынырнул через минуту, озадаченно почесывая за ухом.

— Всё хорошо, двуногий, — его мысленный голос был лишен обычной язвительности. В нем звучало неподдельное удивление. — Там все… чисто. Никаких серьезных повреждений. Но мозг… он работает гораздо активнее, чем должен в глубокой коме. Я вижу вспышки активности в зрительной коре, в центрах памяти. Как будто она… спит и видит очень яркий, очень насыщенный сон.

Сон…

Эта мысль зацепилась в сознании.

Или как будто ее удерживают в этой коме искусственно. С помощью чего-то, что я не могу увидеть. Магия? Алхимия?

Тот яд, который пыталась вколоть ей Борисова… мы сняли его основные токсические эффекты, но что, если у него было второе, отложенное действие? Не убить, а усыпить. Превратить в живой контейнер для какой-то тайны.

— Фырк, мне нужно, чтобы ты за ней приглядывал. Постоянно. Сядь где-нибудь в углу и сканируй ее без остановки. Любое изменение в мозговой активности, любое колебание ауры, появление чужой «Искры» рядом — докладывай немедленно.

— О, наконец-то настоящее шпионское дело! — обрадовался он. — А то мне уже надоело смотреть на вас с Вероникой, храпящих в обнимку каждую ночь!

— Мы не храпим!

Медсестра, стоявшая рядом, вздрогнула и странно на меня посмотрела, приподняв бровь.

Черт. Я что сказал это вслух?

— Простите, задумался, — пробормотал я. — Спасибо за доклад. Продолжайте наблюдение.

Я поспешил выйти из палаты, пока не ляпнул еще чего-нибудь. Тайна Яны становилась все глубже и опаснее. И у меня было стойкое ощущение, что я только что заглянул в кроличью нору.

Палата Ашота в реанимации казалась просторной и пустоватой — вторую койку, на которой еще вчера лежал Мкртчян, уже увезли. Ашот полусидел, подперев себя подушками, и отрешенно смотрел в окно, на верхушки деревьев.

— Привет, друг, — я присел на стул рядом, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно бодрее. — Как самочувствие?

Он медленно повернул голову. И я сразу понял — что-то не так. Во взгляде, который он на меня бросил, не было ни радости, ни облегчения. Только холодная, затаенная обида.

Я внутренне напрягся.

Так. Что это еще за новости? Вчера он был благодарен, он доверился мне. Что изменилось за ночь?

— Я поговорил с полицией, — начал я, решив, что хорошие новости смогут растопить этот лед. — Мкртчян дал полные признательные показания. Теперь точно сядет. Капитан Громов сказал — лет на двадцать строгого режима минимум. Его подельников тоже возьмут.

Я ожидал увидеть на его лице удовлетворение, может быть, даже злорадство.

Но вместо этого Ашот лишь помрачнел еще больше. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь отчаянное, хриплое мычание.

Он поморщился от бессилия и с яростью попытался ударить кулаком по одеялу. А потом посмотрел на меня. Сначала ткнул взглядом в меня, а затем — указал в сторону пустующего места Мкртчяна. Вопрос был ясен и без слов: «Почему ты его спас?»

— Потому что я лекарь, — ответил я спокойно, хотя его реакция меня сбивала с толку. — Это моя работа — спасать людей. Всех. И потому что мертвый он тебе не поможет. А живой заплатит компенсацию. Большую. Сможешь открыть новую шаурмичную, лучше прежней.

Ашот слушал меня, и обида в его глазах сменилась чем-то похожим на разочарование. Он тяжело вздохнул и отвернулся обратно к окну, давая понять, что разговор окончен. Явное, демонстративное недовольство.

Странно. Очень странно. Ашот не жадный. Деньги для него никогда не были на первом месте. И он не кровожадный.

Я не могу поверить, что он просто хотел, чтобы Мкртчян умер. Это не в его характере. Тогда что?

Его реакция была абсолютно нелогичной. Он должен был радоваться, что его обидчик понесет заслуженное наказание. А он ведет себя так, будто я его предал.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Еще одно задание. Присмотри и за Ашотом тоже.

— Что, и за этим тоже? — проворчал фамильяр, материализуясь на столике — Ты думаешь, он так сильно жаждет мести, что готов обидеться на тебя за спасение своего палача?

— Я не знаю, что и думать, — признался я. — Но его поведение… оно ненормальное. Что-то тут не так. Я хочу знать, о чем он думает, что чувствует. Сканируй его эмоциональный фон. Ищи всплески гнева, страха, чего угодно, что выбивается из общей картины.

— Ладно, — вздохнул Фырк. — Буду разрываться между двумя твоими проблемными пациентами. Как белка в колесе! Точнее, как бурундук-шпион в больнице! Моя работа полна опасностей и лишений!

Я проигнорировал его нытье.

Тревожное предчувствие, которое мучило меня с самого утра, никуда не делось. Оно лишь обрело конкретные очертания. Что-то было не так с Яной. И что-то было не так с Ашотом. И у меня было очень плохое предчувствие, что эти две странности как-то связаны.

Я оставил Ашота наедине с его мрачными мыслями и вышел в коридор. Предчувствие беды никуда не делось, но работа не ждала. Нужно было окунуться в привычный, понятный хаос, где у каждой проблемы есть решение, а у каждого симптома — причина.

В коридоре меня тут же поймал запыхавшийся Пончик-Величко.

— Илья! Помоги! Срочно! У меня пациент с классической картиной острого панкреатита, все болит, тошнит, а амилаза в анализах — в пределах нормы! Как такое вообще может быть?

Классическая ловушка для неопытных. Амилаза — дама капризная. Может подняться поздно, а может и вовсе не отреагировать, если поджелудочная уже выгорела от предыдущих приступов.

— Ранняя стадия, Семен, — ответил я на ходу, даже не замедляя шаг. — Или наоборот, поздняя. Проверь липазу, она более чувствительный маркер и поднимается раньше. И немедленно отправляй его на УЗИ. Глаза — лучший диагностический инструмент.

— Точно! Липаза! Спасибо! — он с благодарностью посмотрел на меня и убежал в сторону лаборатории.

Не успел я сделать и десяти шагов, как его место тут же занял Суслик-Фролов. Вид у него был растерянный.

— Илья, у меня женщина с разлитыми болями внизу живота, я не могу определить источник… Пальпация не дает четкой картины…

— Гинеколога вызывал? — спросил я, останавливаясь и заглядывая ему прямо в глаза.

— Нет, а зачем? У нее же живот болит, а не…

Он мыслит как хирург-мужчина. Кишки, аппендикс, перитонит. Он забыл, что внизу живота у женщины есть еще кое-что, что может болеть, и болеть смертельно.

— Внематочная беременность