Любовь от гроба - Ксения Алексеенко

Ощущения тщетности любых попыток уберечь от боли.

Не родилась еще та фея, которая смогла бы спастись от проклятия первой любви.

— О братец, братец! — она прижала его к груди, и поливала его горькими слезами, и он позволил ей себя оплакать.

Когда поток ее слез пошел на спад, он отстранился.

— Мне нужно человеческое тело, сестрица.

— Да конечно, бери! — она хлопнула в ладоши, и мириады лягушек бросили наполнять ночной воздух своими песнями и кишащей рекой бросились в воду, чтобы достать со дна хранимое там тело, — бери! — сказала сестра, ласково смахивая с бледного лба вознесенного лягушками тела мокрый локон.

Тело, бледное и спящее, обнаженное, качалось на глади воды, раскинув руки. Вокруг спокойного лица светлым нимбом струились волосы.

Сестрица звонко чмокнула человеческое тело в лоб, и оно приоткрыло губы, задышало, зарозовели щеки.

— Вот, братец, — с гордостью сказала она, как и всякая фея, будучи в восторге от обладания красивой диковинкой, — бери! Снова живое! Оно тебе очень подходит. Только, прошу, заботься о нем. В прошлый раз ты вернул его такое худое, такое израненное! Три месяца пришлось держать его на берегу и откармливать лягушками!

— Прости, сестрица, — сказал Чайду и обнял ее, — до встречи.

— Желаю тебе счастливой первой любви, братец, — серьезно сказала сестра и снова обняла его, — не стоит осторожничать, никогда не уступай, бери то, что сможешь. Первая любовь бывает лишь один раз, и я жалею, что была робка когда-то. Ты найдешь счастье в ее счастье; но не позволяй этому счастью обернуться горечью, не отдавай другому свое! Не позволяй кому-то отобрать! Может быть, тогда ты будешь счастлив как человек, раз уж феи обречены на несчастье.

Чайду кивнул, отстранился.

И нырнул в тело, как в холодную воду.

Ух!.. А вода-то — холодная!

Он выскочил из озера, приплясывая, чтобы согреться.

А сестра… сестра смеялась над ним, и заросли рогоза, шелестя на ветру, подхватили ее шепот:

— Я буду ждать твоего возвращения, братец…

Она верила, что рано или поздно братец вернется домой.

Но Чайду, безнадежно влюбленный человек, медленно шел по берегу прочь от нее, ведомый такой глупой и такой обычной для влюбленного мечтой: найти свой дом подле его возлюбленной маленькой герцогини.

12.10 Макари и Царап 1: В моем мозге много волков, они не поддаются лечению

— Давай своих устриц! — сестра отобрала у Макари ящик и увлекла ее вглубь ресторана через коридорчик для официантов.

Макари с удивление проследила, как сестра небрежно закинула ящик в холодильную кладовку по пути, не понимая, какая ж муха ее сестру ужалила на этот раз и куда ж она так торопится. Явно не работать!

Сестра дотащила Макари до проема, через который официанты проходили в зал, распихала остальных, и протащила Макари на самое удобное для обзора место.

— Смотри-смотри-смотри, какое представление! — мечтательно прошептала она. — Как в театре пиеса!

За дальним столиком высокий и красивый блондин как раз брал на руки ребе… Макари прищурилась: нет, не бывает детей с такой фигурой. И грудь, и попа — все выдавало вполне зрелую девушку из расы полуросликов.

Пусть она и цеплялась за мужчину, как сопливая девчонка. Ревела даже. Макари презрительно фыркнула.

В свои четырнадцать лет она никак не могла понять, почему так восхищенно вздыхает старшая сестра и остальные официантки, и почему в глазах парней-официантов читается что-то вроде зависти, тщательно скрытой за циничным пренебрежением к мужику-тряпке.

Как и многие тифлинги, она куда больше интересовалась игрой со стихией, чем всякими человеческими ерундовинами, вроде высоких и красивых блондинов, которые как с картинок сестриных книжек сошли. Глупость какая!

Макари снисходительно покосилась на сестру. Ну да, в ней всегда было слишком много человеческой крови, даже рожки не росли. Неудивительно, что она повелась на какого-то человека, стоило тому слегка приподнять полурослицу.

Вот в Макари гораздо больше от деда осталось, от настоящего демона огня! У нее и волосы рыжие, и аккуратные рожки черного цвета, и даже кожа чуть красноватая, даже ярче, чем у отца! Макари нравились только демоны. Она их никогда в жизни не видела, дед слинял, так и не дождавшись появления сына, но Макари была уверена: вот встретит, и сразу кровь закипит, отзовется!

Она подергала сестру за рукав.

— Макари кажется, — сказала она, — что сестра так спешила, что забыла закрыть дверь черного хода, когда впускала Макари.

Сестра гулко шлепнула себя по лбу.

— И правда! Спасибо, что напомнила. Сбегаешь накинуть защелку?

— Макари сбегает, — вздохнула та, — смотри уж свое зрелище.

Сестра была натурой увлекающейся. Хорошо еще хоть вспомнила, что надо впустить Макари с ее устрицами! А то Макари так и проторчала бы под дверью тысячу лет, дожидаясь, пока сестра досмотрит представление про чужую личную жизнь до самых свадебных колоколов.

Она прошла по коридору мимо холодильной кладовки, и поняла, что что-то не так.

Дверца кладовки была слегка приоткрыта.

Может, Макари плохо ее захлопнула, когда закидывала ящик?

Она тронула ручку, заглянула… И ощутила вдруг странную вонь. Вроде как острый и неприятный запах больного тела, каких-то лекарств, крови… Ладно кровь, в кладовке хранили тиши животных, но откуда эта резкая вонь мерзких лекарственных декоктов и прокисшего пота? Все повара мытые, и официанты мытые, Жемчужинка ж не пивнушка какая, а приличное, даже элитное заведение!

Макари резко распахнула дверь и в тусклом свете из коридора кое-как разглядела худющего чумазого парня, прижимавшего к тощей груди окорок.

— Во-о!.. — завопила Макари, но тут ей в глаз прилетела огромная луковица, и она прижала руки к глазам, пытаясь остановить слезы. Парень попытался прорваться через нее к выходу, но она подставила ему подножку, и он врезался в стену. Макари, недолго думая, вцепилась ему в сальные патлы.

— Во-о-ор!.. — заверещала она, — Макари поймала вора!

Вор пнул Макари коленом в живот, и у нее кончилось дыхание, она согнулась пополам, пытаясь не блевануть от силы удара. Но волос гада она так и не выпустила: он рванулся, послышался треск…

Из кухни вынырнул хозяин заведения, очень уважаемый в городе и лично Макари шеф.

Он легко, с удивительной для такого грузного и пожилого гнома прытью, поймал мальчишку за ухо,