Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

ужасом, смешанным с неподдельным изумлением. Невероятность происходящего, казалось, выходила за рамки моего понимания, бросая вызов законам логики и здравого смысла. — Ты называл меня псиной, — буквами ответила Линдси, вновь ткнувшись влажным носом в деревянную поверхность азбуки, выделяя следующее слово. — Ну, точнее, Антуан де Монбризон. Вот я и псина. Но ты не избавишься от меня, даже если застрелишь. В голове вихрем пронеслись обрывки воспоминаний, словно кадры старой кинопленки. Антуан де Монбризон... Казалось, никак не связан с моей текущей реальностью. Почему Линдси говорит от его имени? — Я обращался с тобой ужасно? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает странное, непривычное чувство вины, словно я действительно чем-то обидел её, этого умного, необычного пса. Мне вдруг стало не по себе от мысли, что я мог причинить боль этому существу, которое оказалось не просто собакой, а чем-то большим, чем-то, что я не мог понять. — Нет, — ответила она, в последний раз ткнувшись носом в азбуку, словно подчеркивая, что это был конец послания, и, сделав шаг назад, отошла в сторону, села, грациозно уложив хвост вокруг лап, словно давая мне время обдумать всё, что только что произошло, осознать невероятность ситуации. Медленно, словно старик, поднявшись с глубокого кресла, я почувствовал лёгкое онемение в ногах, дрожь, пробежавшую по всему телу. Всё произошедшее с Линдси, этот странный, пугающий разговор, казалось каким-то невероятным, сюрреалистичным сном, от которого я вот-вот должен проснуться. Нужно было срочно проветриться, глотнуть свежего воздуха, привести мысли в порядок. Я решительно вышел из дома на улицу, подставляя лицо под слабые лучи солнца, впуская в лёгкие свежий, прохладный воздух, пытаясь прогнать наваждение и убедить себя, что всё это всего лишь плод моего разыгравшегося воображения. Фике сидела на деревянной скамейке, прислонившись спиной к стене дома. Её ноги, вытянутые вперёд, обутые в старые, потёртые башмаки, утопали в сочной, изумрудно-зелёной траве, которая, казалось, искрилась под яркими лучами полуденного солнца. Она, слегка запрокинув голову, словно пытаясь разглядеть что-то важное в небесах, задумчиво смотрела на бескрайнее, бездонное небо, усыпанное пушистыми, словно ватные шарики, белыми облаками, лениво плывущими по лазурному простору. Я молча подошёл к ней, стараясь не нарушать её умиротворённого состояния, и осторожно опустился рядом с ней на скамейку, чувствуя тепло нагретого солнцем дерева. Некоторое время мы сидели молча, каждый погружённый в свои мысли, каждый переживал свою собственную бурю чувств. Вместо тишины природа играла музыку: лёгкое дуновение ветра, ласково шелестящего листвой деревьев, да щебетание птиц, невидимых в густой, тёмной кроне, словно они укрылись там от любопытных глаз. Мир вокруг казался наполненным покоем и безмятежностью, контрастируя с хаосом, царившим в моей голове. — Как думаете, у нас получится с лесопилкой? — наконец спросила Фике, не отрывая взгляда от неба, словно пытаясь найти там ответ на свой вопрос. В её голосе звучала лёгкая неуверенность, смешанная с надеждой, как слабый росток, пробивающийся сквозь толстый слой земли. — Думаю, мы справимся, — уверенно кивнул я, стараясь придать своему голосу как можно больше оптимизма, внушить ей веру в наше общее будущее, развеять её сомнения. Я действительно верил, что у нас всё получится, что мы сможем преодолеть все трудности. В конце концов, мы уже столько всего пережили, и это сделало нас сильнее, сплочённее. Мы были командой. Фике, словно ища поддержки и желая укрыться от бушующих ветров печали, положила свою голову мне на плечо. Я нежно обнял её за плечи, чувствуя тепло её тела, которое согревало меня изнутри, и вдыхая тонкий, едва уловимый аромат её волос, пахнущих душистой ромашкой и солнечным теплом. — Спасибо тебе, Фике, за всё, что ты делаешь для меня, — тихо сказал я, чувствуя, как на душе становится мирно и спокойно, как после долгой бури наконец-то прояснилось небо. — За то, что всегда верила в меня, даже когда я сам сомневался в своих силах, за то, что без лишних слов, без колебаний приняла Роя и была рядом с ним в самый тяжелейший период его жизни, когда, казалось, весь мир отвернулся от него. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Твоя поддержка, твоя доброта, твоя вера – это то, что помогает мне не сдаваться, идти дальше. — Да полноте Вам, господин, я ж Вас люблю, — просто, без всякого жеманства, ответила Фике, чуть смутившись от моих слов благодарности, пряча взгляд в траве. В её словах не было ни капли фальши, только искренняя, чистая любовь, как светлый родник, бьющий из-под земли. — А я благодарю тебя за эту любовь, — я ещё крепче прижал её к себе, чувствуя, как бьются наши сердца в унисон, и нежно уткнулся щекой в её мягкую макушку, наслаждаясь этим моментом единения и покоя, словно мы нашли тихую гавань, где можно спрятаться от всех невзгод. Фике замолчала, погрузившись в воспоминания, в глубины своего сердца, а я терпеливо ждал, не торопя её, зная, что ей нужно время, чтобы высказать всё, что накопилось у неё на душе. Её голос звучал мягко, нежно, словно тихий звон колокольчика, но в нём явственно слышалась затаённая, щемящая грусть. Я чувствовал, как сильно она переживает потерю близких, как тяжело ей даётся расставание с прошлой жизнью, и мне хотелось как-то её утешить, обнять, защитить от всей той боли, которую ей пришлось пережить. — Вы и так знаете, что деревенька другой была до Вас, а при матери Фонхофа и подавно, — продолжила она спустя некоторое время, её голос звучал тише, задумчиво, словно она обращалась не ко мне, а к самой себе, к далёкому прошлому, которое всплывало в её памяти. — Помнится мне, я девчонкой совсем ещё была, маленькой, неуклюжей, с косичками, заплетёнными матерью с самого утра. Вставали мы с сестрой спозаранку, чуть свет, когда первые лучи солнца только начинали окрашивать горизонт в нежно-розовые тона. Сначала грядки прополем, тщательно, со всей старательностью, чтобы не пропустить ни одного сорняка, польём всё, как положено, как нас учили старшие, а уж потом матушка нас отпускает по своим делам, давая нам свободу до вечера. Герда, бывало, сядет где-нибудь в тенечке, под раскидистым деревом, и погрузится в чтение книжки, а я со всех ног бегу на улицу, словно дикий жеребёнок, выпущенный на волю. Соберу всю детвору, какая есть поблизости, всех наших озорников и непосед, и ведём всех к дубам, большим, могучим, которые растут, как стражи, охраняющие нас от невзгод. А оттуда уже