Красное вино - Франтишек Гечко

— Этих не впущу, они мне весь дом перероют, — смеялся Урбан.

— Но ведь они с утра ходили со мной! — тревожно вскинулось официальное лицо.

— Ходили, а сюда не войдут; не нужны мне ни доносчики, ни свиньи! — твердо заявил Урбан.

— Кто это доносчик? Кто свинья? — взвизгнул Панчуха, подпирая Громпутну.

— Тот, кто спрашивает! — отрезал Урбан и, не спуская с Панчухи злых глаз, кивнул по направлению к дороге. — Катитесь с моего двора!

— Но я должен произвести проверку! — взмолился инспектор, с опаской отодвигаясь от Урбана к калитке, — он уже приготовился пробиваться через нее во двор.

— Пожалуйста, сколько угодно, для вас мой дом открыт! — глядя прямо ему в глаза, сказал Урбан.

— Боже вас избави, пан инспектор, он вас убьет в погребе! — проверещал со двора Панчуха.

Инспектор побледнел. Он был не настолько пьян, чтоб не отдавать себе отчета в опасности. У него уже был горький опыт. В прошлом году Петер Крист в своем погребе досыта накормил его затрещинами и на суде выкрутился. С тех пор инспектор принципиально не спускается в волчиндольские погреба без третьего лица.

— Это вам дорого обойдется, вы не допустили меня к исполнению служебных обязанностей, и вы сами знаете, чем это пахнет! — крикнул, отступая во двор, инспектор.

— Ничем это не пахнет! Если хотите, чтоб был свидетель, — сходите за старостой. Он и должен сопровождать вас, а не всякие доносчики и скоты!

— Ничего, запоете по-другому, когда я с жандармами приду!

— Приходите хоть с министром, а без старосты я вас в погреб не пущу!

Инспектор был вне себя. И если б не то, что произошло во время этого разговора, он не сдался бы так легко. А произошло вот что: Громпутна, слишком тяжелый и настолько пьяный, что Панчуха не в силах был удержать его, рухнул наземь, потянув за собой своего дружка. Панчуха, правда, тут же поднялся, но даже с помощью инспектора не смог поставить на ноги Громпутну. А Урбан Габджа только хохотал, опершись о калитку. Сбежались люди — Франчиш Сливницкий, Оливер, ребятишки… Собравшись в самом своем глубоком месте, Волчиндол покатывался со смеху. Явилась с тачкой Серафина Панчухова, вместе с инспектором взвалили они Громпутну на тачку, повезли. Колесо визжало, дети орали, Панчуха и инспектор, обнявшись, выписывали ногами кренделя. Комедия завершилась в доме Панчухи. Продолжение было перенесено на следующий день, потому что уже смеркалось, а инспектор не ощущал в себе достаточно сил, чтоб поднять по тревоге зеленомисских жандармов.

Он явился с ними на другой день с утра. Панчуха и Громпутна еще дрыхли, перебрав вчера.

— Зачем вы так поступаете, пан Габджа? — почти по-дружески обратился к Урбану жандармский вахмистр, чех, на своем родном пражском наречии.

— Как я поступаю? — удивился Урбан. — Вместо старосты пан контролер привел с собой Панчуху и Громпутну, а вы ведь знаете, что это за птицы. Все расшвыряли у меня в сарае, сено на чердаке, даже навозом не побрезговали. Я не мешал — пусть, мол, помучаются. Но не могу же я пускать таких свиней в дом! Кроме того: кто уполномочил их ходить с инспектором? А сам инспектор мог делать свое дело, ему я не препятствовал.

— Да, но слушайте, пан Габджа, он вас боялся. Вам не следовало делать такие глупости. Честное слово, у нас и другие дела есть, некогда нам таскаться в Волчиндол из-за всякой ерунды!

— А зачем он вас вызвал? Достаточно было позвать старосту. И с делом покончили бы еще вчера!

Инспектор, сегодня трезвый, молчал. Он уже сожалел кое о чем — и все же возмущался Урбаном. На месте вахмистра он не стал бы с ним так церемониться.

— Пошли, некогда мне лясы точить! — заторопил он жандармов.

— Ничего, пан Габджа, мы быстро управимся! — И жандармы двинулись к винодельне.

— Ни шагу дальше! — бросился Урбан к двери.

— Видите, пан вахмистр, каков негодяй! Даже вас пускать не хочет, так что же он со мной-то сделал бы? — воскликнул инспектор, очень обрадованный, что дело снова оборачивается в его пользу.

Инспектор принадлежал к людям, способным на величайшую суровость, когда они знают, что за спиной у них поблескивают штыки.

Вахмистр покраснел, глаза его загорелись служебной строгостью. Сделал знак жандарму.

— Ну, некогда мне тут с вами болтать. Коли так — обыск произведу против вашей воли. Отойдите от двери! — крикнул он.

— Против моей воли вы ничего не произведете! В дом я вас не впущу, пока не приведете старосту! — вспыхнул Урбан.

Жандармы сняли винтовки с плеч. Инспектор на случай стрельбы отскочил к самой калитке. Из дому выбежала Кристина, встревоженная шумом во дворе. Дети, Магдаленка и Адамко, пронзительно заплакали.

— Ну, скоро вы?! — взревел вахмистр.

— Не надсаживайтесь, пан вахмистр. — Урбан заставил себя говорить спокойнее. — Я сам был старостой. И знаю порядки. По такому делу, как наше, жандарм не имеет права входить в дом без старосты. И вы тоже очень хорошо это знаете. Как, бывало, случится что-нибудь в Волчиндоле, всегда вы за мной прибегали.

— Эх, стукнуть бы вас как следует! И зачем, скажите на милость, вы над нами издеваетесь, а еще умный человек!

— Он — умный человек?! — встрял было инспектор.

— Замолчите! — гаркнул на него вахмистр, вскидывая винтовку снова на ремень. Его подчиненный сделал то же самое.

Оба жандарма с отвращением оглядели инспектора. Была бы их воля — наподдали бы ему разок, так он им противен.

Однако делать нечего, пришлось отправляться за старостой. Пока его нашли, пока вернулись, к Урбану подоспело подкрепление в лице Оливера Эйгледьефки.

— А у меня они в хлеву нашли стодвадцатипятилитровую бочку, — сокрушенно признался Оливер.

— Да ну? — поразился Урбан.

— Протокол-то я порвал, да тем хуже для меня, — грустно продолжал легионер. — Эти двое сволочей свидетелями пойдут…

— Слушай, Оливер: раз Панчуха тебя выдал, выдай и ты Панчуху! А то не выкрутиться тебе…

— Да я бы с радостью, только откуда мне знать, где его тайник? — с бессильной злобой проворчал Оливер.

— Не знаешь?

— Нет.

— А ну, покукарекай!

— Кукареку!

— Понял теперь?

— Нет…

— Покукарекай еще раз!

— Неужели там? — вытаращил Оливер глаза.

Урбан не успел ответить — надо было встречать старосту с инспектором, жандармом и — Панчуху. Тот тоже явился. В присутствии старосты ему позволили войти. К тому же Венделин Бабинский заявил, что сам позвал его.

Все семеро спустились в погреб. Проверка была недолгой. При свете фонаря инспектор мирно записал вместимость бочек. Всего он насчитал тридцать пять гектолитров вина с несколькими литрами. И ничего не случилось бы, не будь тут Панчухи: опять он подмигнул инспектору, и тот кинулся к бочке, на которой мелом было выведено: