Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Сахар выдается обычно на декаду, никто его столько не ест, а Кореньков и Тихов съедают в один присест

Если нужно почистить сапоги, то щетка и бархатка после чистки бросаются тут же.

Если белье загрязнилось, оно снимается и выбрасывается.

Конечно, сахар нужен не только сегодня, но и завтра. Приходится или сидеть так, или побираться.

Бросивший щетку завтра будет искать ее и ругать кого-то, совершенно не помня, что щетку бросил вчера он сам.

Белье, конечно, нужно, и без него приходится ходить только в обмундировании, и особенно плохо приходится, когда в гимнастерке и в брюках заводятся вши.

Так постепенно вырабатывается отсутствие перспективы на будущее.

Женщину уговаривают так: «Надо не терять времени. В жизни живут только один раз. Годы проходят, их не вернешь. Надо брать от жизни все».

Живет такой попрыгунчик по теории «Так рви цветы, пока цветут».

25 июля 1945 г.

Получил 2 письма от Мещеряковой. В письме от 19 апреля она пишет:

Юра учится хорошо, но надзор нужен постоянный. Как только он остается без внимания (силы воли еще недостает работать самому много и каждый день), так и съезжает на 4–3. Проберешь чуть-чуть, следишь, и дела идут хорошо.

Живем мы дружно. Первое время было труднее. Теперь причиной наших неладов бывает только снижение оценок. По всем бытовым вопросам договариваемся мирно. По хозяйству он помогает, но я стараюсь не нагружать его домашней работой. Хочется, чтобы 7‑й класс он окончил успешно.

Мне нравится, что он совсем не ведет себя по отношению ко мне как к чужой. Он никогда не скажет: «Вам какое дело?» Раз я требую, он считает, что это так и должно быть.

Я боялась худшего. Но он вошел в семью как свой. Мария Михайловна писала ему, что летом решим, как с ним быть дальше. Он прочитал и говорит: «Мария Яковлевна, я у вас буду ждать папу. Я не хочу к ней ехать».

Словом, пока что у нас мир, любовь и блаженство. Дальше посмотрим. Ты о нем не болей. Он любит только тебя и очень тревожится, если нет долго писем. К Марии Михайловне у него ничего не осталось.

Береги себя для Юры. Он хороший, мягкосердый и ласковый мальчик. Мне искренне хочется, чтобы имел он такое большое счастье – встретить тебя, отца. Ему уже очень хочется именно твоей ласки, ласки близкого и самого родного человека.

В письме от 12 июня она пишет:

Досадно, что мы не решили вопроса с Юрой. Как быть дальше? Здесь, в моей школе, не набирается 8‑й класс, отдавать в другую школу за 15 км – это все равно что не обучать. Над Юрой постоянно нужна властная рука. Он рассуждает как взрослый, делает же в школе часто хуже маленького. Отправить его в техникум? Я не знаю, как ты на это посмотришь. Сегодня же напишу Наталье Степановне и Марии Михайловне. Пусть решают и советуют, как быть дальше. Ты тоже напиши сейчас же свое мнение. Выехать отсюда мне, видно, не доведется. Надо теперь определять его. Экзамены он сдал хорошо и получит похвальную грамоту. Определить его можно, но куда?

После победы над Германией Юра начал вести себя слишком развязно. Надеялся уехать, а теперь немножечко успокоился. Собирался в Ейск. Я не отпускаю, и дискутируем по этому вопросу.

Первые посылки получили. Там одно рванье и тряпье.

Из посылок, я думаю, украли мои вещи еще в самой роте. Этим делом занимались начальник штаба Ильинский, старшина Загуменников, Маруся-разбойник и др.; они «контролировали», не посылают ли бойцы неразрешенных вещей.

Герман отослал замечательный мужской костюм, дома же получили вместо него грязное мужское белье.

Командир взвода послал очень хороший дамский костюм вместе с другими вещами. Костюм не получен.

Если пересортированы и остальные мои посылки, то очень жаль. Они стоят не менее 20 тысяч рублей.

За долгое время получил письмо от Красовского. Он пишет:

Теперь уже много шансов на то, что мы скоро встретимся. Я уверен, что тебя отпустят одним из первых, т. к. приказ ГОКО № 5414391 не был отменен во время войны.

Пиши немедленно, как твои дела, что слышно о твоем возвращении. Я тебе и места здесь приготовил на выбор. Недавно я взял на работу преподавателя физики, который на днях уволен из РККА, младший лейтенант, ограниченно годен I степени, нестроевик. Видишь, отпускают. А ты рядовой и сидишь!

Если бы ты знал, как часто я тебя вспоминаю. Ведь мы же с тобой хорошо работали и продолжаем дружить.

Как только отпустят, прямо вали в Ейск. Отдохнешь, устроишься, а там и личные дела уладятся.

[На обороте: На память Цымбалу Василию Степановичу от Зубилова Павла Ивановича.

В тяжелые и скучные дни после окончания войны, в ожидании чего-то нового. 25.07.45 г. П. Зубилов]

27 июля 1945 г.

Нет, то, что случилось час назад, – просто невероятно392. Не найду объяснений, как можно так обмануться.

Перед вечером мои друзья-товарищи ушли кто куда. Я обрадовался, что остался один, побрился, готовясь в десятый или двадцатый раз приняться за письмо к тебе, которое вот уже месяц я не могу написать, потому что оно у меня не получается.

Усаживаясь к столу, я мельком посмотрел в открытую дверь – и обомлел: у соседнего двора из автомашины вылезала ты в знакомом белом платье с темными полосами, которые, образуя у самого торса острые клинья-углы, казалось, вонзались в тело, пронизывая насквозь.

Постояв минуту, ты характерно встряхнула головой, откинув назад черные с серебряными нитями, но по-прежнему красиво вьющиеся волосы, полузакрыла рот маленьким носовым платком и стала глядеть на окна дома, куда до этого отправился с двумя чемоданами приехавший с тобою офицер.

Да, это была ты. Без колебаний я выбежал на улицу и устремился к машине. Повеявший ветер донес запах «Красной Москвы».

Это окончательно рассеяло сомнения. Сердце мое забилось трепетней. В голове пронеслись самые невероятные мысли и предположения: конечно, она не отвечала на мои письма, потому что вышла замуж. Теперь, как спутница мужа-воина, приехала в таежный край к желтому озеру Ханка, унылым сопкам хребта Сихотэ-Алинь.

Задыхаясь и ничего не видя от ужасных предчувствий, я остановился у самой женщины, которая в испуге отшатнулась в сторону.

Нет, это была не ты!.. Да иначе и быть не