История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том I - Луи Адольф Тьер

Вдобавок притязания англичан были такого свойства, что только помогали советам генерала Себастиани своей жесткостью и высокомерием. Арбютнот, которому адмирал подчинялся во всём, что касалось политики, хотел обратиться к Порте с предварительным ультиматумом, требующим высылки французской миссии, немедленного объявления войны Франции, выдачи всего турецкого флота, наконец, оккупации англичанами и русскими фортов Босфора и Дарданелл. Уступить таким требованиям – значило отдать империю, ее флот и ключи от ее столицы на милость ее врагам на суше и на море. В ожидании ответа англичане встали на якорь у Принцевых островов, расположенных в некотором удалении от Константинополя.

К счастью, в эту минуту прибыл курьер с берегов Вислы, доставив от Наполеона новое письмо, исполненное пылких увещаний. Хотя эти увещания были не новы, они пришлись как нельзя кстати. Ободренное словами Наполеона и предложениями генерала Себастиани, сердце Селима исполнилось самых благородных чувств. Он созвал диван и улемов, сообщил им требования англичан, и было единогласно решено оказать английскому флоту сопротивление, следуя при этом ловким советам генерала Себастиани: выиграть время, затянув переговоры, и использовать его на возведение вокруг Константинополя грозных батарей.

Несколько дней, ушедших на мнимые переговоры, потратили самым деятельным и искусным образом. При содействии населения и французских артиллерийских офицеров возвели, как по волшебству, грозные батареи из трехсот орудий на Дворцовом мысе и в прибрежной части города. Константинополь с каждым часом принимал всё более грозный вид, прямо на глазах англичан открывались всё новые амбразуры, из которых показывались жерла пушек. У адмирала Дакворта было лишь семь кораблей и два фрегата; он видел пугающее количество артиллерии, а кроме того, был уведомлен, что заботами французов проходы через Дарданеллы также ощетиниваются пушками. Он уверился, что если совершит в отношении Константинополя бесцельное и непростительное варварство, то окажется с потерявшим управление флотом перед проливом, ставшим вдвойне опасным. Вследствие чего 2 марта, проведя одиннадцать дней в Мраморном море, адмирал поднял якорь, подошел в боевом порядке к стенам Константинополя на расстояние пушечного выстрела, но увидев, что не пугает турок, изготовившихся обороняться, решил бросить якорь у входа в Дарданеллы, предполагая пройти через пролив на следующий день.

Третьего марта английская эскадра вступила в тесную и опасную часть пролива Дарданеллы. Французские офицеры, отправленные в пролив, укрепили там усердие турок не менее успешно, чем в Константинополе: батареи были починены и лучше обслуживались. Английскую эскадру обстреляли огромными мраморными ядрами более двух футов в диаметре, которые при точном попадании могли быть весьма опасными. Благодаря северному ветру англичанам потребовалось лишь полтора часа на прохождение узкой части пролива, но большинство судов эскадры по выходе из него пребывали в состоянии, требующем срочного ремонта. Это второе прохождение через Дарданеллы стоило англичанам более двухсот человек убитыми и ранеными, потери весьма незначительной в сравнении с крупными сухопутными сражениями, но весьма существенной для морских боев.

Таков был конец предприятия, завершившегося неудачей вследствие недостатка средств, вовсе не свойственного в то время английской политике. Наполеон ощутил весьма естественную радость, ибо помимо благоприятного впечатления, произведенного на Европу Константинопольским делом, начатая турками война становилась полезнейшей для его войск предприятием.

Европа в ту минуту была весьма взволнована сражением в Эйлау, которое комментировали в самых разных красках. Одни ликовали, что удалось сопротивление французам, другие, и их было больше, ужасались тому, на каких условиях смогли оказать это недолгое сопротивление, ибо понадобилось отдать на растерзание целую армию, поставив ее у них на пути как физическую преграду, обреченную на уничтожение. Правда, впервые победа французов была не столь решающей, как обычно, особенно по видимости; но русская армия в тот кровавый день тем не менее потеряла треть своего численного состава, и генерал Беннигсен уже не мог ни предпринять каких-либо значительных операций, ни помешать предпринимаемым у него на глазах осадам. Наполеон располагал сотней тысяч боеспособных солдат, не считая войск, которые под защитой Великой армии приступили к осаде Данцига и завершали покорение крепостей Силезии.

В таком положении, которое должно было продлиться еще несколько месяцев, нашлось время для переговоров. С тех пор как Наполеон ощутил на себе воздействие естественных препятствий, и особенно после того как увидел Польшу вблизи, упоение, приведшее его на Вислу, несколько ослабело. Он признал, что русские с помощью климата стали опасным и неуступчивым врагом. Поначалу пораженный царившим в Познани энтузиазмом, Наполеон поверил, что поляки соберут для него стотысячную армию. Однако вскоре он увидел сельское население, равнодушное к перемене владычества, ибо при любом хозяине оно оставалось прикрепленным к земле и сбегало в австрийскую Польшу от ужасов войны. Он увидел воодушевленное городское население, готовое к беззаветной преданности, и более осторожную знать, ставившую условия, принимать которые было опрометчиво. Воинский набор не превысил пятнадцати тысяч новобранцев, собранных в двадцать батальонов, которым назначалось однажды покрыть себя славой при доблестном Понятовском, но в настоящее время еще неопытных и вызывающих насмешки французских солдат. Наполеон куда менее, чем прежде, склонялся к восстановлению Польши, узнав ее поближе. Поэтому он был более расположен выслушивать мирные предложения, не отказываясь при этом от своих притязаний, ибо был уверен, что с возвращением весны разгромит любые выдвинутые против него армии. В мирных переговорах он видел экономию времени и крови, ибо считал себя способным преодолеть любые опасности.

После сражения в Эйлау из Остероде в Кенигсберг и обратно несколько раз отправлялись парламентеры. Под первым впечатлением от сражения Наполеон велел генералу Бертрану передать Фридриху-Вильгельму, что он готов вернуть ему его земли, но только до Эльбы. Это влекло для прусского короля потерю Вестфалии, Саксонии и Франконии, то есть почти четверти монархии, но обеспечивало восстановление по меньшей мере трех остальных четвертей. Несчастный Фридрих-Вильгельм не строил никаких иллюзий, хотя жертва его была бы великой, а солдаты его достойно вели себя в Эйлау. Он был убежден, что с наступлением весны французы положат войне стремительный и плачевный для него конец. Но королева и сторонники войны, возбужденные последними событиями и русским влиянием, которое, к несчастью, весьма усилилось в Кенигсберге, оценивали положение не столь здраво и, продиктовав уклончивый ответ на дружелюбные слова, переданные генералом Бертраном, помешали воспользоваться минутным миролюбием Наполеона.

Так, ужесточение войны с Россией ненадолго вернуло Наполеона к Пруссии. Но вновь найдя Фридриха-Вильгельма слабым, неуверенным, подверженным влияниям, он еще