Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом - Джордан Питерсон

Верите ли вы в глубине души в то, что рабство неправильно? Верите ли вы – искренне – в то, что неправильна и тирания, которая настаивает на нем? И верите ли вы в божественность, неотъемлемо присущую индивиду, – строго говоря, в глубинную ценность индивида, с учетом наших рабочих определений? А если нет, то как вы придадите смысл протесту против тирана-рабовладельца? Иными словами, только вера, по крайней мере как альтернатива тирании и рабству, способна подлинно противостоять насилию и принуждению, а также слабой, гедонистической и инфантильной безответственности, позволяющей им существовать, даже если они едва ощутимы или только что появились, – выразившись, например, в осознанном вами чувстве нарушения договора. И теперь, когда мы прояснили определение, следующий вопрос: противостоите ли вы рабству и тирании на основе своей веры – и достаточно ли серьезно это противостояние, чтобы вы могли сказать, что остаетесь верны велениям творческого Логоса? Или вы колеблетесь, считая, что ответственность слишком тяжела, и тем самым отрекаетесь от истинного приключения и смысла своей жизни? И порабощению, и силе противостоит искренняя вера, – и к тому же религиозная вера, как первооснова. Мы долго вели ожесточенную борьбу, пытаясь выяснить, истинна ли аксиома, согласно которой каждому человеку, и мужчине, и женщине, внутренне присуща божественная ценность, – истинна ли она в корне, в самой своей глубине, и не судим ли мы произвольно. Борцы за свободу пожертвовали многим, чтобы вывести эту идею на первый план и возвести ее на вершину.

Мы выступали против рабства и шаг за шагом уничтожали его во имя той же самой сокровенной истины – по самой сокровенной из всех религиозных причин. Вопреки всем непосредственным свидетельствам – таким, как относительное богатство, власть и статус – мы утверждали, что душа каждого человека по сути и в конечном итоге суверенна, независимо ни от внешне скромного положения, ни от «бесправности»; и в основе наших аргументов лежала мысль о том, что эта ценность, в ее предельном смысле, у богатых и великих не выше, чем у других, – несмотря на все их богатство или величие. Осознать это очень непросто, и не следует недооценивать то, сколь трудно было постичь эту идею, бросающую вызов очевиднейшим фактам, – скажем, способности сильных господствовать над слабыми и очевидным преимуществам богатства над бедностью. «Если я могу, то почему нет? Если у меня есть власть, тогда почему те, кто противится мне, достойны чего-то иного, кроме презрения? Почему я не могу считать их слабыми? Если я богат, пусть даже благодаря наследству, разве это не свидетельствует о том, что Бог (или природа, или судьба) любит меня больше – при отсутствии доказательств, которые бы свидетельствовали об ином? Так значит, я имею полное право на особый статус, если верить фактам?» Именно на таких «столпах» стоял античный мир до иудеохристианства, и даже в наши дни дух, нашедший выражение в подобных фразах, владеет большинством людей и обществ.

Однако под влиянием другого духа, запечатленного в библейских книгах и традициях, Запад осознал, что такой фаворитизм и такое порабощение фундаментально неправильны; что они нарушают сокровенный божественный принцип; что они противоречат не только некоему рациональному догмату или состраданию, но самому духу истинного величия. И точно так же мы решили, что тирания аморальна, где бы она ни проявлялась – в душе, в семье, в городе или в государстве. Мы поняли, что сам правитель, пусть и наделенный могуществом, должен склониться перед высшей властью, и осознали даже нечто более важное – существование «небесной реальности», которая всегда и неизменно будет превыше любого светского правителя или даже подробно разработанного принципа или закона. Беспечно и опасно было бы забыть, что сила, побуждающая уничтожить тиранию и рабство и подчинить земную власть высшей, трансцендентальной, возникла из этоса, могучие ростки которого мы видим еще в начале книги Бытия, и это очевидно как в историческом, так и в психологическом плане.

«Верим» ли мы, что мужчины и женщины сотворены по образу Божию? И если так – то что это значит? А если нет, то во что же мы верим тогда? Просто в ничто, страдая от ужаса и не имея надежды? Как выглядят наши браки, семьи, дружба и общество, когда мы верим в «Господа над нами» – и какими они становятся, когда цель или основание заменяется чем-то иным? Разве неправда, что без этого краеугольного камня на всех этих уровнях воцарятся – и немедленно – тирания или рабство, после чего они подчинят саму личность, душу, дух? И разве они по природе своей не сплетены с гедонистическими капризами и с утолением мимолетных, инфантильных, эгоцентричных желаний, пагубных и для стабильной самореализации, и для плодотворной, великодушной и гармоничной политики?

И если мы примем мысль о том, что мы божественно ценны, если мы в полной мере ее осознаем, – то что это значит для нас?

Адам, Ева, гордыня, самосознание и грехопадение

Образ Бога в вечном саду

В первой главе книги Бытия мы находим целый ряд нарративных утверждений – и узнаем, что все сущее вызвано к жизни вечным трансцендентным духом, воздействующим на обилие потенциальных возможностей; что благодаря его деятельности появляется населенный упорядоченный мир, названный хорошим; что мужчина и женщина сотворены по образу и подобию этого духа и что именно он обладает подлинной и вечной властью над творением. Здесь же не раз повторяется мысль, согласно которой мужчина и женщина – это подлинные образы Бога. Строго говоря, они – это не сам Бог, а модель «с низким разрешением», во многом наделенная природой подлинника, но исполненная в меньшем, ограниченном масштабе; нечто кенотическое – опустошенное – в сравнении с оригиналом, можно сказать, его икона или даже его аватар. Этим допущениям вторит уже следующая глава, где еще сильнее запечатлен изначальный образ: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Быт 2:7).

Но постойте: разве не в высшей степени абсурдно говорить, что человек – это образ Божий? Как может несовершенное, дефектное создание – и более того, мужчина или женщина, ничтожные пылинки – обладать прямой связью с божественным? Человек – немощный, страдающий, подвластный смерти; почти незаметный в сравнении с природой и космосом… зачем приписывать ценность чему-то, чья жизнь столь мимолетна и чья неполноценность достойна лишь презрения? Однако где мы окажемся без этой божественной предпосылки? Как можно в ином