Демон. Поэмы - Михаил Юрьевич Лермонтов

Варюшу здесь перекрестим в Парашу.

25

Увы, минувших лет безумный сон

Со смехом повторить не смеет лира!

Живой водой печали окроплен,

Как труп давно застывшего вампира,

Грозя перстом, поднялся молча он,

И мысль к нему прикована… Ужели

В моей груди изгладить не успели

Столь много лет и столько мук иных —

Волшебный стан и пару глаз больших?

(Хоть, признаюсь вам, разбирая строго,

Получше их видал я после много.)

26

Да, много лет и много горьких мук

С тех пор отяготело надо мною;

Но первого восторга чудный звук

В груди не умирает, — и порою,

Сквозь облако забот, когда недуг

Мой слабый ум томит неугомонно,

Ее глаза мне светят благосклонно.

Так в час ночной, когда гроза шумит

И бродят облака, — звезда горит

В дали эфирной, не боясь их злости,

И шлет свои лучи на землю в гости.

27

Пред нагоревшей сальною свечой

Красавицы, раздумавшись, сидели,

И заставлял их вздрагивать порой

Унылый свист играющей метели.

И как и вам, читатель милый мой,

Им стало скучно… Вот, наместо знака

Условного, залаяла собака,

И у калитки брякнуло кольцо.

Вот чей-то голос… Идут на крыльцо…

Параша потянулась и зевнула

Так, что едва не бухнулась со стула,

28

А Тирза быстро выбежала вон,

Открылась дверь. В плаще, закидан снегом,

Явился гость… Насмешливый поклон

Отвесил и, как будто долгим бегом

Или волненьем был он утомлен,

Упал на стул… Заботливой рукою

Сняла Параша плащ, потом другою

Стряхнула иней с шелковых кудрей

Пришельца. Видно, нравился он ей…

Все нравится, что молодо, красиво

И в чем мы видим прибыль особливо.

29

Он ловок был, со вкусом был одет,

Изящно был причесан и так дале.

На пальцах перстни изливали свет,

И галстук надушен был, как на бале.

Ему едва ли было двадцать лет,

Но бледностью казалися покрыты

Его чело и нежные ланиты, —

Не знаю, мук ли то последних след,

Но мне давно знаком был этот цвет, —

И на устах его, опасней жала

Змеи, насмешка вечная блуждала.

30

Заметно было в нем, что с ранних дней

В кругу хорошем, то есть в модном свете,

Он обжился, что часть своих ночей

Он убивал бесплодно на паркете

И что другую тратил не умней…

В глазах его открытых, но печальных

Нашли бы вы без наблюдений дальных

Презренье, гордость; хоть он не был горд,

Как глупый турок иль богатый лорд,

Но все-таки себя в числе двуногих

Он почитал умнее очень многих.

31

Борьба рождает гордость. Воевать

С людскими предрассудками труднее,

Чем тигров и медведей поражать

Иль со штыком на вражьей батарее

За белый крестик жизнью рисковать…

Клянусь, иметь великий надо гений,

Чтоб разом сбросить цепь предубеждений,

Как сбросил бы я платье, если б вдруг

Из севера Всевышний сделал юг.

Но ныне нас противное пугает:

Неаполь мерзнет, а Нева не тает.

32

Да кто же этот гость?.. Pardon, сейчас!..

Рассеянность… Monsieur, рекомендую:

Герой мой, друг мой — Сашка!.. Жаль для вас,

Что случай свел в минуту вас такую

И в этом месте… Верьте, я не раз

Ему твердил, что эти посещенья

О нем дадут весьма дурное мненье.

Я говорил, — он слушал, он был весь

Вниманье… Глядь, а вечером уж здесь!..

И я нашел, что мне его исправить

Труднее в прозе, чем в стихах прославить.

33

Герой мой Сашка тихо развязал

Свой галстук… «Сашка» — старое названье!

Но «Сашка» тот печати не видал,

И, недозревший, он угас в изгнанье.

Мой Сашка меж друзей своих не знал

Другого имя, — дурно ль, хорошо ли,

Разуверять друзей не в нашей воле.

Он галстук снял, рассеянно перстом

Провел по лбу, поморщился, потом

Спросил: «Где Тирза?» — «Дома». —

«Что ж не видно

Ее?» — «Уснула». — «Как ей спать не стыдно!»

34

И он поспешно входит в тот покой,

Где часто с Тирзой пламенные ночи

Он проводил… Все полно тишиной

И сумраком волшебным; прямо в очи

Недвижно смотрит месяц золотой

И на стекле в узоры ледяные

Кидает искры, блестки огневые,

И голубым сиянием стена

Игриво и светло озарена.

И он (не месяц, но мой Сашка) слышит,

В углу на ложе кто-то слабо дышит.

35

Он руку протянул, — его рука

Попала в стену; протянул другую —

Ощупал тихо кончик башмачка.

Схватил потом и ножку, но какую?!.

Так миньятюрна, так нежна, мягка

Казалась эта ножка, что невольно

Подумал он, не сделал ли ей больно.

Меж тем рука все далее ползет,

Вот круглая коленочка… и вот,

Вот — для чего смеетесь вы заране? —

Вот очутилась на двойном кургане…

36

Блаженная минута!.. Закипел

Мой Александр, склонившись к деве спящей.

Он поцелуй на грудь напечатлел

И стан ее обвил рукой дрожащей.

В самозабвенье пылком он не смел

Дохнуть… Он думал: «Тирза дорогая!

И жизнию и чувствами играя,

Как ты, я чужд общественных связей, —

Как ты, один с свободою моей,

Не знаю в людях ни врага, ни друга, —

Живу, чтоб жить как ты, моя подруга!

37

Судьба вчера свела случайно нас,

Случайно завтра разведет навечно, —

Не все ль равно, что год, что день, что час,

Лишь только б я провел его беспечно?..»

И не сводил он ярких черных глаз

С своей жидовки и не знал, казалось,

Что резвое созданье притворялось.

Меж тем почла за нужное она

Проснуться и была удивлена,

Как надлежало… (Страх и удивленье

Для женщин в важных случаях спасенье.)

38

И, прежде потерев глаза рукой,

Она спросила: «Кто вы?» — «Я, твой Саша!» —

«Неужто?.. Видишь, баловник какой!

Ступай, давно там ждет тебя Параша!..

Нет, надо разбудить меня… Постой,

Я отомщу». И за руку схватила

Его проворно и… и укусила,

Хоть это был скорее поцелуй.

Да, мерзкий критик, что ты ни толкуй,

А есть уста, которые украдкой

Кусать умеют сладко, очень сладко!..

39

Когда бы Тирзу видел Соломон,

То, верно б, свой престол украсил ею, —

У ног ее и царство, и закон,

И славу позабыл бы… Но не смею

Вас уверять, затем, что не рожден

Владыкой, и не знаю, в низкой доле,

Как люди ценят вещи на престоле;

Но знаю только то, что Сашка мой

За целый мир не отдал бы порой

Ее улыбку, щечки,