Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Каждый вечер в девять мы созванивались в «Четырёх». Кристина рассказывала, как ей надоело сидеть с компрессом на голове, как она мечтает его снять и выйти на улицу. Инга делилась новостями — она обзванивала все возможные инстанции, пыталась узнать хоть что-то через свои связи, но везде получала один и тот же ответ: «Информации нет». Ольга молчала, но её молчание было красноречивее любых слов.

— Я вчера звонила в посольство, — сказала Инга на третий вечер. — Там сказали, что поиски продолжаются, но погода в районе крушения плохая, и это затрудняет работу.

— Крушения? — переспросила Кристина. — Они уже говорят о крушении?

— Не о крушении, о районе, где пропала связь, — поправила Инга. — Я неправильно выразилась.

— Но они всё равно ищут обломки, — сказала Кристина. — Значит, они считают, что самолёт…

— Крис, не надо, — попросила я. — Не надо додумывать.

— А что мне остаётся? — голос Кристины сорвался. — Я сижу здесь, с этой дурацкой повязкой, и ничего не могу сделать. Я не могу полететь туда, не могу помочь в поисках, не могу даже узнать, что случилось. Я просто сижу и жду. И схожу с ума.

— Мы все сходим с ума, — сказала Ольга. — Но мы должны держаться. Для них.

— Для них, — эхом отозвалась Инга.

— Для них, — повторила я.

Мы замолчали. Четыре женщины на четырёх экранах, каждая в своей комнате, каждая со своей болью. Но вместе. Вместе.

Алексей возвращался с работы поздно, иногда уже за полночь. Я слышала, как он открывает дверь, как разувается, как идёт на кухню, ставит чайник. Иногда я выходила к нему, и мы сидели на кухне, пили чай, разговаривали. Обо всём и ни о чём.

Он рассказывал о своей работе, о том, как проходит дежурство, о людях, которые приходили в аэропорт, чтобы узнать о своих близких. Он говорил, что в отделении организовали круглосуточную горячую линию, что психологи работают с семьями, что приехали специалисты из Москвы.

— Много людей? — спросила я однажды.

— Много. — Он помолчал. — И каждый день приходят новые. Родственники, друзья, знакомые. Все хотят знать.

— А вы им что говорите?

— Правду. Что мы ничего не знаем. Что поиски продолжаются. Что нужно ждать.

— А они верят?

— Некоторые верят. Некоторые нет. Некоторые… некоторые просто не могут принять, что ничего не могут сделать.

Я смотрела на него и думала о том, как тяжело, наверное, каждый день смотреть в глаза людям, которые потеряли близких, и говорить им, что ничего не известно. Как тяжело сохранять спокойствие, когда внутри всё кипит. Как тяжело оставаться человеком, когда вокруг столько боли.

— Вам тяжело? — спросила я.

— Мне? — он удивился. — Нет. Я просто делаю свою работу.

— Не просто. Вы же не робот. Вы видите их боль, вы чувствуете её. И вы не можете помочь.

Он долго молчал, потом сказал:

— Вы правы. Иногда тяжело. Но я стараюсь не думать об этом. Я просто делаю то, что должен.

— Как и я, — сказала я. — Я просто жду. И надеюсь. И стараюсь не думать о том, что будет, если…

— Не надо, — перебил он. — Не надо думать о том, что будет. Думайте о том, что есть. Вы здесь. Вы живы. Ваши подруги — они там, но они тоже живы. Пока мы не знаем обратного, мы имеем право надеяться.

— Вы правда в это верите? — спросила я, глядя ему в глаза.

— Верю, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я верю, что пока мы надеемся, ничего не потеряно.

Я смотрела на него, и в его глазах я видела что-то такое, что заставляло моё сердце биться чаще. Не от страха, не от тревоги — от чего-то другого. От того, что я начинала чувствовать к этому человеку что-то большее, чем благодарность.

— Алексей, — сказала я. — Вы когда-нибудь влюблялись?

Он удивился вопросу, но не отвёл взгляда.

— Влюблялся, — ответил он. — Один раз.

— И что случилось?

— Ничего. — Он усмехнулся. — Она вышла замуж за другого. А я остался один.

— Вам было больно?

— Было. Но прошло. Всё проходит.

— Не всё, — возразила я. — Любовь не проходит.

— Может быть. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. — Может быть, не проходит.

Мы сидели на кухне, пили чай, и снег всё так же бился в окно. А я думала о том, что, возможно, этот Новый год, который я так старательно профукала, преподносит мне подарок, о котором я даже не мечтала. Не взамен потерянного, нет. Просто — вместе с ним. Рядом. В этой маленькой кухне, с этим человеком, который стал для меня важнее, чем я готова была себе признаться.

Но я не могла позволить себе думать об этом. Не сейчас. Не тогда, когда мои подруги висели где-то над океаном, неизвестно где, неизвестно как. Не тогда, когда каждая минута ожидания была мукой. Не тогда, когда я не имела права быть счастливой, пока они страдали.

— Мне пора спать, — сказала я, поднимаясь. — Завтра рано вставать.

— Хорошо. — Он тоже встал. — Спокойной ночи, Даша.

— Спокойной ночи, Алексей.

Я пошла в свою комнату, но у двери остановилась.

— Алексей, — обернулась я. — Спасибо вам. За то, что вы есть.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти родное.

— Спасибо вам, Даша. За то, что вы здесь.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла, слушая, как бьётся сердце. За стеной было тихо, только слышно, как Алексей ходит по кухне, моет чашки, выключает свет.

Я легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. За окном всё так же падал снег, и я думала о том, что где-то там, над океаном, возможно, тоже идёт снег. Или дождь. Или светит солнце. Я не знала. Я ничего не знала.

Но я знала одно: я не одна. У меня есть подруги, которые ждут вместе со мной. У меня есть Алексей, который стал моим якорем. И у меня есть надежда. Та самая, которая, по его словам, умирает последней.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без снов. Только белая пустота и тишина.

А где-то в другой комнате Алексей сидел на подоконнике, смотрел на падающий снег и думал о девушке, которая спала за стеной. О её синих глазах, о её тихом смехе, о её боли, которую она пыталась скрыть. Он знал, что это не время. Что сейчас не место для таких