Александр Островский - Владимир Яковлевич Лакшин

В последние дни случилась семейная неприятность, сильно взвинтившая Островского. Сын Миша – тихий, скромный юноша, любимец отца, заявил ему, что обязан жениться на дочери его приятеля, композитора Кашперова. Он нравился этой барышне, и они, по-видимому, были уже близки, что поощряли родители невесты. «Как? Ты обязан?» – закричал в ужасе отец, вспомнив себя, свою судьбу, и схватился за грудь[766].

24 мая припадок повторился и продолжался неслыханно долго – с десяти утра до четырех часов вечера. Покрытый испариной, смертельно бледный, Островский стоял на ногах, опираясь о стул, – это помогало ему спастись от удушья.

В гостиничном номере он еще пробовал заниматься театральными делами, подписывал какие-то квитанции, обсуждал оперный бюджет… Наконец объявил, что едет, и просил Кропачева выбрать из его чемодана и взять все, что относилось к театру, – видно, не хотел увозить в Щелыково ни одной деловой бумаги. Кто знает, что его ждет? Пережить бы лето. Так многое надо менять в театре с начала сезона… Последние слова в его театральном дневничке: «…играли скверно».

В светлый, ясный воскресный день 25 мая, за три дня до отъезда, Минорский уговорил его прокатиться в коляске по воздуху. Они не спеша проехали весь город, выехали за заставу, поднялись на Воробьевы горы, и Островский долго смотрел на расстилавшуюся под ним в голубоватой дымке панораму – крыши, фабричные трубы, купола и колокольни – и будто прощался с Москвой.

28 мая он еле добрался до вокзала. Костюм обвис на нем, форменная фуражка с кокардой и красным околышем сбилась набок; он был бледен, хватал полуоткрытым ртом воздух, но старался держаться.

С утра он долго ждал в номере обещанного визита профессора Остроумова – он так и не явился: дурной знак для больного. Приятель сына, студент-медик В. Ф. Подпалый, попытался его ободрить. Островский ответил ему: «Господи! Три дня ничего не ел, три ночи… нет, не три – одну спал с перерывами – две ночи не спал… Что за силы, что за энергия в шестьдесят с лишком лет!»[767]

Дорога от Кинешмы была неудачной. Своего экипажа на станции не оказалось: видно, что-то перепутали, забыли выслать лошадей вовремя. Пришлось нанять пролетку. К тому же погода испортилась, через Волгу переправлялись при дожде и ветре, дорогу развезло, и пролетку било в колеях.

Марья Васильевна не ждала беды. Договаривалась с мастером из Кинешмы, чтобы он приехал настроить фортепиано, вела какие-то переговоры о лодке; ожидалось благодатное, с гостями, пением и прогулками щелыковское лето.

Но Островский как вошел на крыльцо своего дома, так отчего-то расплакался неудержимо.

Объяснили это волнениями дороги и успокоились. На другой день ему и в самом деле было лучше. Он разложил бумаги, стал думать о работе. А еще через день Александр Николаевич долго гулял по саду, говорил, что ему так хорошо, легко, как давно не было. Он даже достал рукопись начатого им прежде перевода «Антония и Клеопатры» и стал ее просматривать. Удивительно, как шла в лад эта шекспировская драма с настроением его собственных поздних пьес: трезвый век Рима убивал былую романтику. Островский увлекся работой, что-то в ней поправлял, дописывал и, по привычке, в последний раз поставил на рукописи дату: «1 июня».

2 июня был понедельник, Духов день. Утро выдалось похожее, солнечное. Островский с вечера чувствовал себя неважно, встал с трудом, оделся с чужой помощью и перешел в кабинет.

Марья Васильевна ушла в церковь к ранней обедне. «Помолись за меня», – попросил ее Островский. Он вышел на терраску над лестницей и долго не мог оторвать глаз от Куекши, от лесов, еще нежно-зеленых, не набравших полного листа… Потом вернулся в кабинет.

Было часов 10 утра, когда, сидя с номером «Русской мысли» в руках, он почувствовал, что задыхается, попробовал подняться и упал, разбив висок о край стола. Когда дочь Маша вбежала в комнату, она нашла его распростертым на полу. Его подняли и посадили в кресло. Он прохрипел раза три и затих[768].

Послали за доктором, на месте его не оказалось. Приехавшая из земской больницы фельдшерица констатировала смерть от разрыва сердца.

Марью Васильевну тронул за плечо в церкви посланный в Николо-Бережки верхами работник и тихо сказал, чтоб она шла домой: Александру Николаевичу очень худо.

В первую минуту она не поверила тому, что слышит, а потом уж не помнила себя от страха и горя. Вернувшись домой, она вбежала в комнату, где его положили, и упала на грудь мужа с криком: «Александр Николаевич, пробудись!»

Но его спокойное, посветлевшее, с чуть заметной улыбкой в уголках губ лицо было недвижно, а глаза закрыты навсегда.

А немного спустя вокруг покойного уже кипела обычная похоронная суета.

Приехали вызванные телеграммами родственники: Михаил Николаевич, Петр Николаевич, сестры. Появился старый друг – купец Иван Иванович Шанин. Прибыл коллега по управлению московскими театрами А. А. Майков и совершенно убитый случившимся Кропачев.

Актеров, писателей среди приехавших не было. Часть труппы Малого театра была на гастролях в Варшаве. Иные путешествовали по театральной провинции, иные разъехались по дачам; время летнее, никого не сыщешь… Где они – Горбунов, Бурдин, Садовский, Музиль? Где старые друзья – Тертий Филиппов, Сергей Максимов? Где молодые драматурги – Соловьев, Невежин? У каждого нашлись причины не приехать на эти похороны – кто занят, кто в отъезде, кто узнал слишком поздно.

Марья Васильевна лежала без чувств – его обряжали чужие руки. Прислуга почему-то надела на него вицмундир театрального ведомства. И в гробу он обречен был остаться дворцовым чиновником.

Облаченный в стихарь Иван Иванович Зернов, щелыковский «морской министр», уныло читал Псалтирь, стоя неподалеку от его изголовья.

Крестьяне снесли гроб на полотенцах – через ручей, через овраг, к погосту Николо-Бережки.

Церковь эту когда-то выстроил по обету владелец Щелыкова Ф. М. Кутузов. Застигнутый бурей в Эгейском море во время войны с турками в 1769 году, он мнил себя погибшим и обещал небу в случае спасения возвести в своем костромском имении храм божий. Корабль его прибило к берегу, и он исполнил обет и выстроил церковь, в названии которой остались и морской Никола и спасительные «бережки».

Вот он его, Островского, вечный берег! 5 июня в солнечный ясный день – в такие дни он любил спускаться к омуту с удочкой и ведерком в руке – под звон колоколов церкви Николы-Бережки тело Островского было предано земле.

Как не похожи были эти похороны на недавние торжественные прощанья с Достоевским, Тургеневым! Там – толпы народа, запрудившие