Том 4. Стиховедение - Михаил Леонович Гаспаров

Малый стоял монастырь недалече от города Рима,

Спрятан глубоко в саду, возвышаясь стенами над морем.

Кельи везде окружала тенистая заросль,

Даже в полуденный зной разливавшая в окна прохладу…

(«Три девы»)

Остается элегический дистих, столь же привычный русскому читателю, — в цикле античных стилизаций, завершающих раздел «Розы Афродиты» в сборнике «Цветник царевны» (М., 1913):

Цинтия, тише целуйся, а то услышат рабыни

И донести поспешат матери строгой твоей.

Глупая, радости больше в безмолвных, долгих лобзаньях:

Звонко целует дитя няню и милую мать…

Более редкие античные размеры — единичны (и, что любопытно, все нестрофичны). Один — это сознательное упражнение по воссозданию на русском языке сложной и еще не испробованной формы: стихотворение (в сборнике «Апрель». М., 1910) так и озаглавлено (по-латыни) «Большой асклепиадов стих» и посвящено филологу-классику (и стихотворцу) В. О. Нилендеру:

Ты — харита весны, ты — гиакинф богом любимых рощ.

Сладко имя твое, нимфа дубрав! Дафны ли дикий лавр

Вешний в кудри вплету нежной тебе? Иль Амафусии

Первый пурпур сорву — влажный венок сладкоуханных роз?..

Другой — это перевод размером подлинника «Из Иоанна Секунда» (из цикла «Поцелуи», которому Соловьев подражал в вышецитированном стихотворении «Цинтия, тише целуйся…»); он помещен в той же завершающей части раздела «Розы Афродиты», размер называется «фалекий», в русской имитации он появляется если не в первый, то во второй лишь раз (после переводов Б. В. Никольского из Катулла, 1899):

Слаще нектара поцелуй Неэры,

Весь он дышит души росой душистой,

Мирром нардовым, тмином, киннамоном,

Медом, что собирают с гор Гимета

Или с розы Кекропа медуницы…

Третий — самый интересный, потому что это не точная имитация какого-нибудь античного лирического размера, а сознательная его деформация, эксперимент на базе традиции. Читатель уже знаком с ритмом сапфического стиха (которым пишутся первые три строки сапфической строфы): «Тихо спал ты зиму в глухой гробнице…» и т. д. Теперь Соловьев надставляет этот размер одним безударным слогом в начале (анакрусой) и получает новый размер, какого не было в античном репертуаре, но который сохраняет для читателя все признаки античной семантики, — тем более что и тему Соловьев берет античную и помещает стихотворение в тот же раздел «Розы Афродиты», между элегическими дистихами «Цинтия, тише целуйся…» и фалекиями «Из Иоанна Секунда»:

Увы, боюсь я праздника Сатурналий:

Верна ли другу Цинтия в этом шуме,

Когда под утро, средь молодежи Рима,

Она венчает кудри цветущей розой,

Пьяна весельем и золотым Фалерном?..

Рядом с этим можно поставить опыт деформированного гексаметра, употребленного Соловьевым в переложениях (не размером подлинника!) хоров из «Трахинянок» Софокла (в сборнике «Возвращение в дом отчий». М., 1916):

Ты, убивающий тьму! перед кем исчезают, не споря,

Звезды ночные! О Гелиос, пламенно-жгучий!

Где сын Алкмены, скажи мне? в проливах ли синего моря,

В Азии ль дальней? Ответь мне, очами могучий!..

Это ненастоящий гексаметр, во-первых потому, что он рифмованный, а во-вторых потому, что правильные 6-стопные строчки в нем чередуются с неправильными — 5-стопными. Но ощущение «гексаметричности» он, несомненно, производит и, вероятно, производил бы, даже если бы тематика этих стихов была не античная, а более нейтральная[435].

Теперь следует рассмотреть эксперименты Соловьева на основе не античной, а романской традиции.

Самая привычная русской поэзии стихотворная форма романского происхождения — это сонет. В «Цветах и ладане» он всего один — «Максу Волошину» (в серии стихов с посвящениями Брюсову, Белому, Коваленской и т. д.). Большинство стихотворений этой серии выдержаны, как сказано, в античных строфах или в нейтральных ямбах и хореях; разрешающий эту вереницу сонет явным образом указывает на французскую, романскую поэтическую школу адресата — Волошина. Однако общей окраски раздела он не нарушает: содержание сонета — античное, пусть во французском, «парнасском» преломлении:

Ты говорил, а я тебе внимал,

Элладу ты явил в словах немногих:

И тишину ее холмов отлогих,

И рощ, где фавн под дубом задремал… и т. д.

В следующих сборниках Соловьева сонеты встречаются еще несколько раз, но в общем он к этой форме равнодушен: таких сонетных циклов, какие были у Бальмонта, Вяч. Иванова, даже Брюсова, у него нет. Видимо, для него сонет семантически нейтрализуется, привыкнув в течение веков вбирать в себя любое содержание, и поэтому неинтересен. Ощутимее и поэтому предпочтительнее были для него две другие формы итальянского происхождения — терцины и октавы.

Терцины — вереница трехстиший, сцепленных рифмами ABA BCB CDC… YZY Z, — были канонизированы в мировой поэзии «Божественной комедией» Данте. Ассоциации с этим великим религиозным эпосом остались при них навсегда. Это не значит, что иное их применение невозможно: например, в классической испанской поэзии терцины закрепились в жанре сатиры (о чем мало кто знал в остальной Европе), а Брюсов, выделивший в «Urbi et orbi» «Сонеты и терцины» в отдельный раздел, писал ими недлинные стихи любого содержания, заботясь лишь о том, чтобы терцины поддерживали в них возвышенный стиль. Но для С. Соловьева религиозная семантическая окраска этой стихотворной формы была постоянно ощутима. Поэтому естественно, что терцины возникают в его книгах всякий раз при христианской теме, которая присутствует в его сборниках, как сказано, с таким же постоянством, как античная. В «Цветах и ладане» терцинами написаны три стихотворения («Вечерняя молитва», «Храм» и «Раба Христова»); они следуют друг за другом и образуют заключение начального раздела сборника — «Маслина Галилеи»:

Три дня подряд господствовала вьюга,

И все утихло в предвечерний час.

Теплом повеяло приветно с юга,

И голубой и ласковый атлас

Мне улыбнулся там, за леса краем,

Как взор лазурный серафимских глаз.

И я стою перед разверстым раем,

Где скорби все навек разрешены.

Стою один, овеян и лобзаем

Незримыми крылами тишины…

Точно так же и в следующем сборнике «Апрель» терцины открывают и замыкают собой раздел религиозных стихов «Дщи Сионе»: в начале ими написаны два стихотворения, «Вход во Иерусалим» и «Ангел и мироносицы», в конце — одно, «Апостол Иоанн» (в промежутке — два сонета и три стихотворения нейтральными четверостишиями). В самом «светском» сборнике Соловьева, в «Цветнике царевны», терцины отсутствуют; в следующем, «Возвращение в дом отчий»,